Диана Чайковская – Отравленные узы (страница 2)
Самый обычный убийца в самом обычном районе. К счастью, мы не стали участниками шоу, оно вообще прошло как-то мимо, задев по касательной, иначе меня бы не занесло к Р. Жаль, что я не могу быть с ним искренней до конца и честно признаться.
Граница миров спряталась за серой панелькой. Здесь не шумели кофе-машины и не играли флейты, максимум – кто-то перебирал струны на расстроенной гитаре по выходным. От некоторых лавок несло пивом, мочой и немытыми телами.
В глубинах рёберной клетки звякнул поводок.
«Беспорядочные убийства – как беспорядочные половые связи, – предположила я. – Да и вам-то никогда не будет достаточно».
Сотканные из боли, пустоты и голода, они ненавидели всё, живое и неживое, радостное и несчастное, потому стремились к разрушению. Хаотичному, дикому, похожему на последний танец Кали. Пока что мне удавалось сдерживать эту силу, но кто знает, что случится, когда механизмы ослабнут?
«С возрастом сопротивление становится меньше, – вспомнились слова Р. – Когнитивные способности идут на спад, защитные реакции психики начинают ломаться, и то, что человек старательно прятал и контролировал, вспарывает ему грудь и вылезает наружу».
От досады я пнула ногой бетонную ступеньку и быстро-быстро взбежала по лестнице, желая поскорее захлопнуть дверь и спрятаться от пугающих мыслей. Ещё один интересный самообман.
Хотя легче действительно стало. Чудовища расползлись по углам пустой квартиры и, кажется, настолько осмелели, что приоткрыли дверь в материнскую спальню.
«Не век же бояться, особенно мёртвых», – я попыталась утешить себя этой мыслью.
Её было то ли девять, то ли двенадцать лет, но спальню всё же не хотелось трогать. Хватит и того, что там каждый месяц убирают клиннеры.
Наверное, мне просто не хватало решительности. Я поставила чайник, включила свет на кухне и в зале, а потом потянулась к бежевой двери, украшенной цветастым витражом. Ничего страшного и криминального, несмотря на волну леденящего ужаса и ощущение чего-то запретного, инфернального.
«Прости, мам, так надо», – выдохнув, я повернула ручку и провалилась в чужой, давно забытый мир.
3.
С её глаз сочилось безумие, неприкрытое и отвращающее, а улыбка напоминала скорее оскал. Нас разделяли и время, и пространство, но, несмотря на это, я ощущала дрожь, лёгкую-лёгкую, незаметную. На первый взгляд, фотография в рамке казалась невзрачной: самый обычный офис, монитор на фоне, кресло – и женщина, готовая вцепиться в глотку случайному зрителю.
Выдохнув, я открыла ящик и убрала фотографию лицевой стороной вниз. Затем осмотрелась: вещи, вещи, вещи. Обилие хрустальной посуды вперемешку с фарфоровыми статуэтками, толстыми старыми книгами, которые не принято было трогать, мягкие игрушки, бережно завёрнутые в целлофановые пакеты и массивный дубовый шкаф за кроватью, украшенной кистями и бархатным покрывалом.
Всё бы ничего, только спала она чаще всего в кресле. Кровать – впрочем, как и многое другое – должна была оставаться такой. И-де-аль-ной.
Ежовый ком расползся по горлу. Пришлось сглотнуть. Сколько ни убеждай себя, что её нет, а чувства… О, они бурлили в рёбрах и нашёптывали, мол, погоди ещё немного – и ты услышишь её голос.
Помнится, я сразу же хотела оправдаться, начать убеждать её в обратном, а потом поняла: бесполезно. В её картине мира действительно всё было… идеально? Достойно? Правильно? Послушная кукла-дочь – почти как собственная рука или нога или предплечье. Двигается, слушается, но не должна иметь права голоса и воли.
Помнится, первое время она даже не звонила, потому что не могла поверить. Думала – я решила подшутить, разыграть её ради очередной порции внимания (да, больного и ужасного, но такого родного!). Ведь как так: часть тела – и вдруг ослушалась? Заговорила! Не-ет, в её голове это было недопустимо.
Я распахнула шкаф – и выругалась. Ворох одежды высыпался наружу. Короткие платья, кофты с блёстками, брюки, рубашки, две шубы, куртки – они разлетелись по полу, порождая хаос. Вот так вот порядок оказался нарушен!
Нужно ли перебирать? Вот ещё! Слишком много чести. Всё равно завтра-послезавтра всё это великолепие отправится на благотворительную ярмарку. Хотя шубы из принципа хотелось отдать за бесценок, только… Иногда приходится уступать.
Я злобно усмехнулась: о, знала бы мать, что деньги с продажи уйдут на помощь спасённым норкам! Знала бы она, что идеальную кровать продадут за символическую цену, как и прочие вещи, которые были настолько дороги её сердцу, что аж прикасаться страшно.
– Ты ведь не для меня старалась, – шепнула с горечью, скорее подводя итог, чем пытаясь убедить саму себя. – Так с чего бы мне тебя благодарить?
Жаль, что внутренняя пустота разъела её, забрав остатки человечности. Жаль, что, забив комнату вещами, она переключилась на людей. Жаль, что ей не удалось увидеть за куклой-дочкой кого-то более живого. Но так уж случилось.
Прежде, чем покинуть комнату, я осторожно взяла в руки фарфоровую статуэтку. Это была девочка в розовом платье с кроликом в руках. Красивая, дорогая и не имеющая никакой ценности. Значит, прочь!
Дзыньк – и на куски. Неважно, что потом придётся убирать осколки, уж с ними-то разобраться легче. Затем вторая, третья… Я била их, довольно ухмыляясь. Волны злорадства разливались по телу, одно другой сильнее, ярче.
Как же мне нравилось это чувство! Это не просто привкус свободы, а
«О да, детка, множь хаос, уничтожай упорядоченное!» – скалились чудовища. Они обожали крушить! Мне аж показалось, что на руках проступают толстые чешуйки, укрепляя кожу и прогоняя прочь мою человеческую часть.
К счастью, я вовремя одёрнула себя. Как раз на предпоследней. Так и самой можно слиться с пустотой и утратить всякое лицо, и ладно бы только его. Нет уж!
Последнюю статуэтку надо сохранить. Ради памяти, спасения и себя же. Пусть служит напоминанием и говорит: ты, Ната, не только не зациклена на вещах, но и не являешься чудовищем. Не полностью, по крайней мере.
И за это стоит бороться. Посещать Р., копаться в голове, лязгать цепью, по крупицам возвращать память и учиться проживать боль и горе. «Не было плохих воспоминаний». Ха!
О да. Будь у неё возможность, она раскроила бы мне череп и заставила вспомнить любой ценой. Иначе выходит, что кукла-дочь… превращается в ручеёк и утекает сквозь пальцы?
4.
До сих пор не понимаю: то ли она позвала меня, то ли я сама решила спуститься к ней за пределами безопасного пространства, за рамками всего логичного и разумного. В мир, где притихшие голоса водят хороводы, а сторожит их пёс о трёх головах. Имена им – Разум, Воля и Сила духа. У них есть лапы, клыки и цепи, а их вой пробирает до костей и заставляет, с одной стороны, содрогнуться, а с другой – прийти в себя. Я услышу его чуть позже, когда буду возвращаться в дивный светлый мир.
Тёмно-синяя трава стелилась под ноги, напоминая причудливый ковёр с небольшим вкраплением маков, за спиной разрастались драконьи зубы. Кажется, вот-вот из них родятся достойные воины – защитники гранатовых и виноградных полей, золотых рун и прочих сокровищ, которые можно отыскать на этой стороне.
Мой путь пролегал дальше, мимо разукрашенных фресками лабиринтов с запертыми то ли чудовищами, то ли забытыми и навсегда обиженными детьми, к одинокой каменной пещере, чьи края украшал настоящий цыганский шик – старые фигурки, фарфор разных видов, винтажные сервизы с позолотой и пластиковые куклы из ближайшего рынка, укутанные в меха и платину. Что ж, ничего другого я и не ожидала.
– Не высока ли цена? – не удержалась и хмыкнула. Страшно представить, во сколько ей обошлось это великолепие. Шутка ли – утащить кусочек материального мира на тот свет, с кряхтением и болью в плечах, с дрожащими руками и вздутыми венами. Но самое главное – плата!