Диана Чайковская – Отравленные узы (страница 5)

Первые сессии как первый блин.

Подумать только! Прощение! Злость до сих пор закипала в рёбрах, стоило вспомнить детство и то, что случилось после. Я заставила себя прийти на эту гребаную терапию, как только ощутила, что теряю себя, становлюсь кем-то другим, столь же чудовищным и бесчеловечным – и вот оно, легендарное «Простите – и всё воздастся». Только мне не нужны были подарки на том свете, условный пресветлый рай. Зачем он вообще, когда в голове – ад, болючие хрипы, крики о помощи и перестук котелков?

«Спасибо, – поддавшись внезапному приливу благодарность, я написала Р. – За то, что не пытаетесь поучать и давать советов. Я рада нашему сотрудничеству, и мне есть, что сказать на следующей сессии».

С такими-то родственничками они никогда не прекратятся.

Оставшись наедине, я принялась наводить порядок и худо-бедно придавать старой квартире человеческий вид. Мебель стоило бы отправить на помойку и купить новую, но это чуть позже. Что же до спальни матери… Если честно, от одной мысли накатывала тревожность. Слишком силён страх, что она найдёт способ прорваться ко мне с того света и наказать за всё то, что я творю в её доме, хоть и бывшем.

«Вот именно – бывшем», – я цеплялась за это слово, как за спасительный крючок. Квартира больше не принадлежит ей – а значит, у меня есть право перекроить её с нуля, выдрав всё, от позолоченных обоев до криво постеленного ламината, в трещинах которого тоже переливалась жёлтые прожилки, такие же фальшивые и безвкусные.

Если бы не деньги, продала бы и квартиру, но жильё – слишком ценное и дорогое, чтобы разбрасываться вот так просто. Это не новый шкаф, не полка и не шуба, а целые стены, чья стоимость – космос, десятки лет непроглядного труда, убитого здоровья. Нет уж, тут никак не продать и не обменять. Слишком много волокиты и потерь.

«Рад за Вас, Ната, – лаконично ответил Р. – Жду встречи на следующей неделе».

От этой фразы будто камень покатился с плеч. Я улыбнулась и внезапно почувствовала, насколько душно и затхло вокруг. Раз-два – толчок и распахнутые окна, три-четыре – порыв осеннего ветра и рыжий листик клёна на подоконнике. Ну вот, уже лучше!

Волны тепла пошли от сердца к плечам, легонько коснулись головы и разошлись вдоль стен, словно показывая: ты, Ната-Наточка, и только ты здесь хозяйка, и никто не вправе тебе указывать – ни мёртвые, ни, тем более, живые. Ты одна в целом свете, ты – прохладный вольный ветер и пёстрая осень, ты – олицетворение свободы.

– И ты найдёшь сокровище, которое потеряла в детстве – ту себя, что была до. И даже больше, если продолжишь идти, – раздался мягкий голос Госпожи Дорог.

Она снова пришла, увенчанная оттенками багряного и оранжевого и готовая протянуть ладонь в очередной трудный момент.

– Спасибо, – я прижалась к её плечу. Запах поздних ягод и вина вдарил в нос, вскружил голову и осел рябиновой дымкой перед глазами. – Веди меня, куда нужно. Ты ведь за этим пришла?

4.

Когда-то давно я и подумать не могла, что отправлюсь в мир иной раньше срока, да ещё в сопровождении мифической девы, не просто богини – титаниды, что век от века купается в лунном свете. Но так уж вышло. Госпожа Дорог появлялась на перекрёстках и улочках, полупризрачная и живая. Поначалу она не говорила со мной, точнее – я не обращалась к ней, принимая за галлюцинацию или искусную голограмму.

Чуть позже выяснилось: видят Госпожу Дорог далеко не все, в основном юнгианцы, старухи, некоторые шаманы и иногда – разгневанные или обиженные женщины. Это был первый шаг, первая прореха на мировом полотне, отделяющем нас от безумной ирреальности – бушующего океана из теневых чувств, конфликтов, снов, грёз, надежд, идей и звериного начала.

– Если ходить аккуратно и вовремя концентрироваться на теле, ничего не случится, – поведала однажды Госпожа Дорог. – Но лучше тебе не знать, каково это – отлететь головой и потерять связующие нити.

Конечно же, на всякий случай я проверилась у психиатра и сделала МРТ головного мозга. Ноль отклонений, ноль предпосылок к шизофрении или чему-то похожему. Впрочем, мать тоже считалась здоровой по всем документам, пока её чудовища не сорвались с цепи и не закружились в кровавом танце из чужих кишок и костей.

Подземье встретило нас каскадом иссиня-чёрных гор. Они возвышались над долинами, сотканными из сотен огоньков и костров. Были там и чертоги тумана, увенчанные молочной дымкой, и журчащий водопад вдаль, и тяжёлые булыжники, что ползли вверх, а после падали, сотрясая округу. Небо тонуло во мгле, да и было ли оно вообще?

– Благодарю, – я поклонилась Госпоже Дорог прежде, чем развернуться и зашагать к знакомому пригорку.

Сделав своё дело, она рассеялась по ветру. Наверняка отправилась в очередное путешествие или отозвалась на чей-то зов.

А меня уже ждало чешуйчатое чудовище, родное и далёкое одновременно.

– На-аточка! – прогремело оно. – Я собирала всё для тебя! Всё! А ты, неблагодарная!… Как ты вообще посмела отдать ей мои вещи? Это старой карге, чтоб ей ими подавиться!

Ага, всю жизнь – и только для меня, во благо, ради чего-то светлого и лучшего. Какая благородная ширма! Ещё и настолько плотная, что она сама верила в сказанное, отказываясь видеть правду.

– Зато ты не подавишься, – нарочито спокойно ответила я. – Хочешь утопить в хламе чужой мир?

– Это теперь мой дом, Наточка! – мать топнула ногой. Раздвоенный голос разнёсся над долиной и приманил несколько любопытных глаз – то ли очередных порождений подземья, то ли неприкаянных духов, не знавших иных развлечений. – Эх, дурья твоя башка! Совсем берега спутала, а?!

Объясняться с ней бесполезно – не поймёт. Жаль, нет волшебного меча. Мне до ужаса захотелось отсечь ей обе головы и исчезнуть. Это было бы героическое высвобождение, достойное легенд и нескольких шуток.

– Верно, – ответила я. – Это – твой дом, а квартира со всеми своими внутренностями – мой. Только мне решать, кому и что достанется. Сегодня-завтра раздам волонтёрам, а остаток отнесу к мусорным контейнерам. Пусть бездомные разбирают.

Чёрные волны гнева пошли от чешуек. Зашипело, зарычало, засияло тёмно-зелёным – и из них родились змейки, злющие и готовые вцепиться мне в глотку. Мать же топала по земле лапами, желая разрушить гору, а заодно и всё подземье. Одна голова – та, что помоложе – внезапно завыла, а другая по-прежнему сохраняли молчание, поджав губы.

Ох, мне бы точно пригодился меч! Хотя бы от змеек, что подползали всё ближе и ближе. Их глаза сияли золотом от предвкушения. Глядишь – вот-вот обескровят.

– Кыш! – хмыкнула я.

Удивительно вовремя всплыли слова Госпожи Дорог: «Мир мёртвых не может навредить живой, если она сама того не захочет». Главное правило иномирья, на котором выстраивался баланс всего. Не-ет, всё иррациональное, хтоническое и неисследованное разрушало иначе – и, опять же, если не предпринять мер.

Какими же беспомощными показались змейки и какой же жалкой – мать! Запертая во мраке, она могла лишь кричать, обвинять, распылять по воздуху яд и агрессию, но и только.

– Я буду поступать со своим имуществом так, как считаю нужным, – в моём голосе звякнула сталь. – Твоя вотчина здесь, лежи и отдыхай. Но не смей подсылать ко мне чудовищ, сотрясать подземье или звать меня через манипуляции.

– Ишь, чего удумала! – оскалилась мать. – Взрослая стала, да?! Только забыла ты, Наточка, что яйца курицу не учат! Ух, были бы мы сейчас с тобой среди живых, я бы тебе объяснила как надо. Забыла уже, небось, что такое синяки и затрещины!

– Ты всегда говорила со мной через побои, – я грустно покачала головой. – Но у мёртвой курицы нет права голоса.

Как же она обожала насилие! Била из радости, из ревности, для воспитания, ради забавы. Я помнила, как она растягивала губы в ухмылке, как загорались её глаза, а руки тянулись ко мне. Затем – хрясь! Мгновенный оргазм для неё и вспышка боли – для меня. И чем больше, тем шире она улыбалась, тем сильнее расширялись зрачки.

– И ты всегда любила насилие, – смысл этой фразы свалился на меня только сейчас. Агрессия, избиения, унижения, насмешки, попытки самоутвердиться за мой счёт и загнать меня под ноготь – это все те шаги, из которых состоял её путь. И иначе он закончиться просто не мог – или окончательное безумие, или убийства, или и то, и другое вместе. Она не могла не превратиться в чудовище и перейти границу.

– Я тебя, дуру, воспитывала! – зарычала мать в ответ. – На свою же голову. Знала бы, сделала аборт!

– Хватит, – тихо сказала я.

Она не успокоилась, продолжая что-то выкрикивать. Но все фразы потерялись во мраке. Я перестала их слышать, стоило лишь развернуться и побрести обратно к реке. Не было ни трёхглавого пса, ни Госпожи Дорог, зато в синих водах колыхалась древесная лодка. Стало быть, Харон озаботился.

– Мне нечем платить за переправу, – с неохотой призналась я.

Река пошла рябью. На миг из неё показалась тень, завёрнутая в рваный плащ.

– Живые не платят, – хрипло произнёс Харон.

Делать нечего – пришлось осторожно садиться в лодку, благо, она сама двинуть в путь. Волны швами расходились перед ней, а за плечами заклубилось марево, скрывая обитель чудовищ. Пахнуло свежестью. Я ощутила, как в глубинах вод спокойно билось огромное сердце. Бум – тишина, бум – тишина – и никакой суеты и тревоги, никаких страхов и девиантных состояний. Только размеренный шелест и дыхание существа, что находилось на порядок выше прочих. Кто она – мать китов, богов, Гея, а может, Великая Мать – порождение всего сущего?