Диана Чайковская – Отравленные узы (страница 6)

Я не знала, но чувствовала, как проваливаюсь в сон, похожий на младенческий, где нет ничего, кроме покоя и материнских объятий.

III

. Пучина

1.

Серое небо, выжженная, бесплодная земля, которую сперва напитали кровью, а затем полили огнём, сухой ветер – и я, в чёрном наряде вдовы, в кружевных перчатках, брожу по пустырю и всматриваюсь вдаль, пытаясь обнаружить хоть какой-то признак жизни.

Здесь не было ни избушки в тумане, ни подземья с его рекой и долинами, ни непроглядного леса – ничего, кроме всеобъемлющей пустоты. Мне хотелось упасть на землю и лить слёзы, но глаза оставались сухими. В них отражалась скорбь нескольких столетий или поколений, скорбь, которая пронзала Деметру, Ариадну, Геру, Ла Йорону. Она не позволяла творить, забирала и силы, и лица, превращала женщин в безликих теней или чудовищ без права голоса среди живых.

Скорбь эта произрастала из меня самой. Она же иссушила реки, выпила все соки из травинок, деревьев, цветов, а затем вытянула остатки влаги из воздуха. Она лишила моё одеяние красок, оставив один-единственный.

По чему я так скорбела? О, я бы не смогла описать это сокровище терминами! Светлые части души? Воспоминания о хорошем? О том, что могло бы быть, но не случилось? Прерванная связь с самой собой из-за череды внутренних расколов, голосов чудовищ и неадекватных, разрушающих наставлений матери.

Я сидела на коленях и чувствовала, как упиваюсь скорбью, как она возносит меня к небесам – даром что слепым и лишённым жизни, как я превращаясь во что-то одухотворённое, а на деле – падаю всё ниже и ниже, теряя крохи того сокровища.

Тут-то я и поняла, насколько искажён мой мир, моё восприятие, что красной линией проходит через все слова и поступки, создаёт из мелочей будущее – такое же искажённое и наполненное скорбью.

– Вы молодец, Ната, – отметил Р. – Возвращайтесь. На сегодня хватит образов.

Когтистые трещины разрезали землю на мелкие кусочки – и мир порвался. Меня понесло семью ветрами обратно, в тело, в просторный и удивительно стерильный кабинет. Я вновь ощутила мягкое кресло, подлокотники, лёгкий запах древесного парфюма. А затем открыла глаза и прищурилась, не выдержав волны солнечного света и яркости красок. Удивительные эмоции! Сколько ни работай с образами и разной хтонью, а всё равно никогда не привыкнешь к состояниям перехода, когда ты не здесь и не там, и это зыбкое «между» поражает и вынуждает застыть на миг-другой перед мирозданием.

– Мы, конечно, можем обсудить и Вашу тётю, но, на мой взгляд, Ваше состояние больше располагает к другой теме, – заговорил Р., увидев, что я вернулась. – Ваша мать так боялась за Вас, что решила с детства приучать к боли.

– Это не так работает, – я хмуро покачала головой. Сил злиться не было – лишь усталость и желание выпить побольше воды, самой обычной, прошедшей фильтрацию и лишённой всевозможных добавок. Наверное, века назад её назвали бы колодезной или речной.

– Она думала иначе, – пожал плечами Р. – Страшно обладать чем-то, что у тебя могут отобрать. Или что может сломать личность.

Теперь-то понятно, почему она погрязла в вещах. Блестящий хлам, купленный за свой счёт, никуда не исчезнет. Его не отберут злые люди, чего нельзя сказать о простой человеческой радости, любви и взаимоотношений. Один неверный поступок другого – и ты лишаешься всего, собственный источник иссушается за минуты и Дурга превращается в жуткую и яростную Кали, Инанна – в дитя Эрешкигаль, а возлюбленная и любящая – в безликую вдову. Не проще ли сделать своеобразное душевное обрезание ещё в детстве, а потом всю жизнь компенсировать тем, что ты никогда не потеряешь?

– Что мне делать, чтобы вернуть их? – я с надеждой взглянула на Р. Уж кто-кто, а он наверняка знает ответ. – В смысле, свои части, отрезанные и утраченные.

– Будем работать с образами и заземляться. Это если в целом, – подытожил он. – Также я хотел бы предложить Вам создать жизненный сценарий. От эпизода к эпизоду, начиная с двух-трёх лет.

– Ну и задачка! – присвистнула я. – Я ведь мало что помню, только самое яркое и больное.

– Будем вспоминать вместе, – спокойно продолжил Р. – Если хотите, конечно.

– Да, попробую. Но, понимаете, – у меня не было желания произносить это вслух, но терапия всегда требует открытости и продуктивности, – я боюсь отлететь слишком сильно. Вы, помнится, сами говорили, что плотная и глубокая работа с образами может привести к привычке диссоциироваться…

– Я отправлю Вам на почту комплекс упражнений от диссоциации, – сказал Р. – Если будете выполнять каждый день, то начнёте чувствовать тело лучше. И это, кстати, очень поможет нашей с Вами работе.

С упражнениями и телесностью в целом у меня было туго. Делать нечего – пришлось соглашаться и честно пообещать, что я непременно открою файл, изучу и составлю план тренировок на неделю вперёд. Хотя сопротивление пошло почти мгновенно: тело заныло, а чудовища внутри закопошились и протестующе зашипели, мол, а когда заниматься, если и так нет ни сил, ни времени, и вообще, что, если Р. лишь пудрит мозги своими комплексами и советами вместо того, чтобы помогать.

«Вы будете слушать меня, – пришлось мысленно ответить им. – Если мы хотим жить в гармонии, то выбора нет».

Впрочем, я бы в любом случае не оставила его этим тварям, порождённым матерью и моим больным сознанием. Плодотворная работа, чтоб её.

2.

Зачем что-то откладывать, особенно если это совпадает с текущими планами? Р. посоветовал заземляться – и я отправилась в городской парк, в котором смешались оба лица Януса и несколько эпох, оставивших культурные отпечатки. Дореволюционная каменная усадьба угрожающе выглядывала с пригорка на раскидистые клумбы и деревья. Она наверняка чувствовала себя их хозяйкой, эдакой старой грозной экономкой, которую не сломали ни красные, ни белые, ни цветные, ни чёрные, ни грозные воины всех мастей. Да, рушили окна, громили белоснежные колоны, но позже всё отреставрировали и придали современного лоска.

Меж рядами выстриженных до миллиметра кустов высились самые разные деревья – и толстые дубы, и пихты, и сосны, и сакуры, и магнолии, выторгованные местными властями у иностранных дипломатов. Ароматы свежести, зелени и хвои кружили голову, позволяя унестись из шумного города в забытый людьми перелесок или ряды холмов. Незатейливо и приятно, не хватает только ручья и его тихого журчания.

Стоило мне завернуть к усадьбе, как впереди показалась человек, окутанный клочьями серого тумана. Они скатывались с багряной туники и окаймляли широкую лубочную маску мужчины с длинной бородой, украшенной виноградными листьями. Маска широко улыбалась. Чутьё подсказывало: в глаза лучше не всматриваться, особенно когда он приблизится.

Чем ближе, тем сильнее пахло вином и гарью. Я помнила это сочетание с детства – мать часто сжигала еду на плите, если наливала бокал-другой. Тогда мне не удавалось видеть богов, героев и разных духов, что никак не могли окончательно покинуть этот мир. Возможно, Дионис в то время стоял за её спиной и подначивал, а, возможно, пытался сказать: «Во всём нужно знать меру». Вряд ли второе, конечно.

Вторая маска попалась мне через десяток метров. Первое, что приковало взгляд, – глаза. Да, в первую я не всматривалась, но в эту… Просто не могла. Ужасающая, полная ненависти, она пучила глаза так, словно пыталась сжечь. Это неудивительно – маску украшали змеи. Белёсые и гладкие, они свисали с плеч и, кажется, не собирались ни шипеть, ни пугать.

Я опустила взгляд и чуть не хлопнула себя по лбу. Идиотка! Тело-то скрыто в молочном мареве, запрятано от чужих глаз, потому что она боится. Несмотря на проклятье, устрашающий вид и змеек. Она – не кошмар героев, а всё та же несчастная жертва.

«Всё та же несчастная Ната, которая пытаться казаться стальным человеком, – усмехнулись мои чудовища. – Между тобой и матерью гораздо больше общего, чем тебе хотелось бы».

С этим сложно не согласиться. Холодная тяжесть сдавила грудь, когда мы поравнялись. Маска качнула головой и прошла мимо, а я принялась ощупывать себя и с удивлением обнаружила Горгонейон, свисающий со шнурка. Стало быть, я принята в семью? Или в культ? Или в секту? Странные ощущения. Надеюсь, это дар, а не проклятье.

«Не тебе ли знать, что одно может оборачиваться другим – и наоборот?» – с ехидцей отозвались чудовища.

Я покачала головой и завернула к дороге. Вот тебе и городской парк! А я ведь даже до усадьбы не дошла, не взглянула, отремонтировали ли местных химер. Ну и ладно, увиденного хватит ещё на неделю впечатлений, если не больше. Всё во мне запротестовало, не желая сталкиваться ни с прошлым, ни с ирреальным. Пусть себе гуляют, раз хотят! Лишь бы не трогали, ведь всего должно быть в меру.

«Заземление! Думай о заземлении, чувствуй ногами асфальт, слушай запахи и шум машин», – я твердила это, как старую молитву. Мне ли не знать, что случается, когда разрыв между духовным и материальным становится слишком широким, когда человек выстраивает вокруг хтоничного галлюцинации и тонет в выдуманном мире, отказываясь признавать иное?

О, я ведь знала, почему она сошла с ума! Почему сорвалась и убила отца, а затем и других мужчин. Не за эти ли Медуза дала мне Горгонейон? Чтобы напомнить: любая жертва может превратиться в неразумную тварь, не просто выковать оружие, а размахивать им во все стороны, ища виноватых, поражая громом и молнией прохожих.