Диана Чайковская – Клятва и клёкот. Часть 2 (страница 8)
Странно ей было и зло. Вспоминался весь проделанный путь. Сколько сил выпила езда в седле! До сих пор спина болела, а кости нехорошо хрустели. Уж после такого подвига боги должны были наградить её, дать мира и покоя. И без кучи смертей! О, Марья хорошо запомнила груды тел и дым, что шёл от деревень. Неужели нельзя было иначе?
– Лихослав! – она повторила с раздражением. – Если слышишь, то появись, чтоб тебя!
Сколько ещё придётся бегать и искать невесть что?! Успокаивать сердце надеждами, кормить обещаниями, что осталось немного потерпеть – и всё сладится, будет лучше, чем прежде.
Марья топнула ногой от досады и заплакала. Переживая за княжество, за людей, она пересилила саму себя. А та бойня переломала сердце, показав, что не стоило бежать и пытаться. Кто его знает, может, земель и вовсе уже нет? Время-то текло иначе, чем на живой земле.
Озноб прошёлся по коже, заставил её вздрогнуть и вспомнить, как медово жилось в детстве. Тогда ещё отец поддерживал шаткий мир, принимал у себя гостей от соседних княжеств и советовал Марье присматриваться к молодым княжичам и выбирать жениха порумянее, «чтобы был добрым витязем, плечистым, крепким, точно скала». Только такой мог защитить земли и обратить врагов в бегство.
Марья не была ни воином, ни чародеем – к обоим ремёслам не лежала душа. Что уж таить нечисть в омуте, она и брать на свои плечи целое княжество не сильно хотела! Или нет?
Она остановилась. Тропка завела её так далеко, что исчез бледный свет – лишь его проблески прорывались сквозь высушенные, точно чучела, кроны. Чародея здесь не было. И никого, кроме Марьи.
Злая тишина давила на уши, усиливала тревогу, заставляя вслушиваться в трепет собственного сердца. Отчего ей вдруг вспомнилось детство? Да, она не желала быть княгиней – по крайней мере, тогда. Знала, что соседи могут пойти войной в любой миг, станет голодно, бедно, а злая чернь во всём обвинит их род и скинет, растерзав князя. За цветущие земли, полные могучих воев, и переживать нечего. Хочешь – правь сама, хочешь – дели власть с мужем.
Марья усмехнулась: ей нравились эти думы. Что, если вернуться в Гданец с Лихославом и использовать чародея заместо щита? Она даст кров, сытую жизнь, он же посеет страх. Ни один боярин не посмотрит криво на княжну, что водится с таким могучим человеком (а человеком ли?).
Марья настолько утонула в мыслях, что перестала замечать, как исчезли следы света, а земля – зашевелилась, выплёвывая наружу оковы из теней. Паучьим плетением они обвивали тело княжны, впитывались в кожу и шептали на разные голоса. Первозданная сила, что пряталась на глубине её сердце, вторила им и из ведомой превращалась в ведущую – ту, которую будут слышать и слушать.
Марья плавала в мечтах, видя, как становится гордой, несгибаемой княгиней, идёт по головам бояр, а живых держит за горло, чтобы не вздумали пошевелиться и сломить её. Ах, она ведь так долго взывала к старшим! И что получила? Ничего! Ей помог, разве что, истрёпанный, бедный перевёртыш – а могла бы приехать в это поганое Черногорье вместе с советниками и поговорить с чародеем через ведунью! Уж кто-кто, а Любомила сторговалась бы как следует. Глядишь – и воины выжили б.
Всё могло быть, да только Марью бросили одну – и вот она стоит посреди леса, кличет Лихослава, не знает, куда поворачивать. А может, и чародей оставил её и отправился к живым. Никого не было. Кроме хозяйки этих земель.
В самом деле, что ей ещё оставалось? Только Морана могла дать силу и свободу, выпустить из чащи, переправить в Гданец. Воины почитали Перуна, своего заступника, купцы – Велеса, иные же – Тёмную или Светлую Матерь, Морану-Смерть или Мокошь-Прядильщицу.
Мгла служила тканью, на которой Мокошь выводила стежки. Она могла создавать из неё свет, солнечный и лунный, деревья, людей, зверей, птиц, реки – всё, что пело и дышало жизнью.
Но сперва был лишь мрак, из которого вышли боги. И эта первобытная сила вонзилась внутрь Марьи, чтобы сломать её и одновременно сделать сильнее, как того требовала Тёмная Мать.
3.
Поток ледяной воды вырвал Лихослава из медового сна. Он резко раскрыл глаза и уставился на небесную синеву, с правого края которой виднелся Хорсов плащ. А на землю падали лучи Дажьбога, бледные и едва тёплые. Но куда больше удивил мужик, стоявший с ведром воды наперевес.
Лихослав осмотрелся: покосившаяся изба, старый хлев с курами и стогом сена. На нём-то он и лежал. Вокруг бегали дети – пара девочек с тонкими косицами да мальчонка в поношенной рубахе. Сам мужик тоже выглядел небогато, разве что поверх грубой мешковины висела гривна5.
– Ты чей будешь? – хмуро спросил мужик, расправляя плечи, широкие, крепкие. Кулаки у него тоже были под стать.
Он вздохнул и принялся отвечать, медленно, подбирая каждое слово:
– Мой род давно сгинув. Я всего лишь хожу по земле да смотрю на люд.
– И как, – хмыкнул мужик, – насмотрелся?
– Извини, – пожал плечами Лихослав. – Я не хотев обижать тебя. Сам не знаю, как занесло сюда. Помню вечор, – он запнулся, вспоминая, как назывались хмельные да разгульные места, – в корчме. И девок.
– Э, да кто же пьёт посреди седмицы? – покачал головой мужик. – Видать, вечер у тебя был славный! Я, к слову, Милонег, из рода кузнецов.
– Славко, – соврал мгновенно. – В моём роду любили заниматься травами.
Он поднялся и сразу поморщился. До чего же занемела спина! И в ногах совсем не было силы. А может, земля его не принимала. – всё-таки чародей-предатель. Только как так вышло, что Лихослав покинул Мать и очутился среди живых? Понять бы!
Милонег пригласил его в дом и наказал жене подавать на стол. Должно быть, слова про корчму и хмель всё прояснили. Дети тоже забежали в горницу и принялись просить у матери мёда и молока, на что та шикала, мол, не при гостях же! А хозяин лишь довольно усмехался и поглаживал пышную бороду.
Вскоре на столе появились пшеничная каша да мочёные яблоки. Лихослав услышал запах и осознал, насколько был голоден. О, будь благословенна пища, дар матери-сырой-земли! Он охотно принял угощение и принялся есть. Хозяйка тем временем принесла ещё и кваса, чтобы «прояснилось в больной головушке». Переживала, ишь ты!
Он жевал и думал о гневе богов. Мокошь наверняка увидела его нить на полотне. И зоркий глаз Перуна заметил чародея. Возможно, ещё не решили или выжидали. Как бы там ни было, Мать не станет его спасать, уж тем более от сестры. Поговорить, что ли? Сходить к капищу, поклониться и расспросить. Но тогда жизнь Лихослава точно оборвётся.
«Разве то погано? – рассуждал он. – В тебе была непривычно довгая жизнь… Долгая, да. И с долгами».
– А ты зачем в столицу-то приехал? – продолжил Милонег. – У нас купцы словно повредились головой: на один день несутся за детинец, а на другой из страху носа не кажут.
Так его занесло в Гданец? Ох и любят же боги шутить!
– И чего? – поинтересовался Лихослав. – Разве у вас не настал мир?
– Э, такой мир хуже войны, – проворчал тот и, оглядевшись по сторонам, перешёл на шёпот: – Князь наш совсем взбесился. Говорят, из-за пропавшей дочки начал людские жертвы богам приносить, мол, верните кровинушку, иначе всех перережу. Во как! А советники его стращают похлеще чародейских прихвостней. Кто чего не так скажет – сразу в поруб!
Взошли семена – ничего не скажешь. Вот тебе и скорый мир. Лихослав запивал кашу квасом, наслаждаясь запахом хмеля. Еда и сытость соединяли его с землёй и людьми, не позволяли оторваться и улететь в думы о Моране. Если он здесь – значит, зачем-то нужен, а зачем – поймёт сам.
– Потому ты ушёл со службы? – Лихослав указал на гривну. Всё-таки не было для витязей дела милее ратного. Это не изменилось даже спустя триста лет. Или сколько там уже минуло? Нет, лучше не представлять, а то снова голова пойдёт кругом.
– Когда-нибудь поведаю, – отмахнулся Милонег. – Не держись наш князь за ворожбу… Ай! – он отвернулся к приоткрытому окну.
Солнце катилось, точно громадный блин посреди ярмарочного полотна, только необычного, голубого. На нём выступали пушистые облака, что едва прикрывали Хорса и наливались золотом. Внизу же серебрились крыши изб и улицы с протоптанными дорогами. Снег не переставал хрустеть, да и гул за широким тыном не стихал. Хорошо хоть рядом с лучиной посадили – мокрые пряди быстро сохли, а тело согревалось.
Лихослав рассказывал Милонегу про травы, стараясь не казаться