Диана Чайковская – Клятва и клёкот. Часть 2 (страница 9)
За тыном раздались шаги, и много, будто целая дружина подходила к избе. Милонег тяжело вздохнул, дети замерли. Лихослав заглянул в приоткрытую створку и ахнул: несколько витязей с мечами и налучьями стучали в дверь.
– Спрячься в клеть, может, – начала было его жена, но тот так грозно посмотрел на неё, что стало ясно: скрываться не станет.
– Открывай, собака! – раздалось с улицы.
– Открой, – спокойно повторил Милонег; затем он повернулся к Лихославу и тихо заговорил: – Ты гость и можешь уйти в любой миг. Лучшего теперь не сыщешь, уж прости, что выпроваживаю так скоро.
Лихослав ничего не ответил – лишь остался на месте в ожидании. Интересно, чем провинился витязь? Не стал подчиняться князю или?…
А ещё он заметил, что лучина потихоньку догорала, новую ещё не воткнули в светец и мрак расползался по стенам, выплетал паучьи сети, создавая коконы с силой, едва осязаемой, но знакомой. Лихослав знал, что будет дальше, и его это очень забавило. Всё-таки не зря он оказался именно здесь!
Княжеские витязи прошли через сени в горницу и замерли у порога, рассматривая Милонега и его, «дорогого гостя».
– Чародейским прихвостням не место в Гданеце! – громогласно произнёс воин, стоявший впереди всех. Стало быть, десятник или кто он у них там? Как вожак у волков, иными словами.
– А чародеям? – весело спросил Лихослав и прошептал заклятье.
Витязи тревожно переглянулись, а затем решили схватить обоих, да только ничего у них не вышло – стены горницы превратились в одну сплошную жижу, из которой выглядывали звериные лапы. Эти-то лапы их и схватили, кого за руки-ноги, кого за горло. Дети замерли от страха, Милонего с удивлением осмотрел Лихослава. Казалось, глаза его вот-вот выпадут и покатятся по полу.
– Я не соврал тебе, – начал он. – Меня можно звать и Славкой, и Лихославом Проклятым. Ты добрый человек и дал мне пищу, за это я помогу тебе.
– Вр-рёшь, с-собак-ка, – задыхаясь, выдавил витязь.
Тут Лихослав не выдержал и захохотал, звучно, весело и зло. Надо же – впервые за долгое время он столкнулся с неверием.
– Чары никогда не врут, – произнёс сквозь смех. – Если хотите, я пойду с вами и сам предстану перед князем. В обмен на Милонега и его род, конечно.
Это была огромная уступка, не столько ради хозяина дома, сколько для забавы. Вернётся в княжеский терем с дружиной, как пленник – а после станет гостем или сбежит. После всего, что было три века назад!
Старший витязь понял, что сила не на их стороне, и едва заметно кивнул. Мгла мигом растаяла, а за ней оказались простые деревянные стены. Не веря своему счастью, воины принялись ощупывать их. Кашляли они жутко, кого-то аж стошнило.
Лихослав усмехнулся и, пожав плечами, вышел во двор. Следом потянулись воины, испуганные и осознавшие собственную беспомощность. И хорошо, пусть боятся. То ли ещё будет, а! Всё-таки не зря Мать отправила его в Гданец, ой не зря.
IV
. Пробуждение
1.
Они возвращались в Хортынь без лишних разговоров. Дербник сторонился Зденки, заговаривая то с купцами, то с витязями. Стоило ей подъехать поближе – уводил коня или доставал яблоко и надкусывал – показывал, мол, не видишь, ем. А меж тем она замечала, как Сокол зыркает исподлобья, разглядывает, а потом поёживается и отводит взгляд. Как будто укусил кто!
Зденке и сама было бы рада впиться в чужое горло – уж слишком крепко засела обида. Чем она не угодила Дербнику? Отчего он отмалчивался и боялся приблизиться? Может, догадался-таки? Да нет, не могло того быть! Сколько вёсен вместе – и ничего, даже мысли не промелькнуло. Бревноголовый же.
Зденка погладила гриву Груши и устало вздохнула. Беспокоился Дербник не о ней и даже не о княжестве. Все его мысли занимала одна-единственная молодица, пропавшая без вести. Признавать это было тяжело, больно и грустно. Но она раз за разом проводила лезвием по сердцу, будто наслаждаясь.
Иной раз глянешь на Дербника, кудрявого, статного, с бородой, подстриженной на скорую руку – и душа затрепещет, попросил быть рядом, и неважно, что получается больнее. В одиночестве ещё хуже.
Впереди вытягивались горы, становясь всё крупнее, грознее и чернее. Они состояли из острых выступов и заканчивались шипами, что впивались в облака. У подножья рваными кусками стелился снег. Хорошо хоть метели не было – не пускали скалы Стрибожьих слуг, да и Морана, говорят, по этой земле ступала неохотно и поскальзывалась на каждом шагу.
Зденка вспоминала зиму в Гданеце: как лепили комья снега, проваливались в сугробы по самую макушку, подкладывали в сапоги куски овчины, чтобы не заледенели ноги… О, какое то было время! Страшное и весёлое. Холод пробирал до костей – сбитень согревал. А однажды им пришлось соскребать кору, чтобы было чем черпать похлёбку, сваренную наспех. Тогда буря застала их на большаке. Еле спаслись, спрятавшись у перелеска!
Жаль, что Дербник смотрел на Марью, так, как никогда – на Зденку. Она бы многое отдала за этот взгляд – хоть тул с налучьем, хоть жизнь. Лишь бы по своей воле, а не привороженный или хмельной.
– Ты нынче уж больно хмурый, – решила обратиться сама, спокойно и будто бы небрежно. – Не захворал ли?
Дербник качнул головой, прикусил губу и, наконец, ответил:
– Сама знаешь, почему моё сердце беспокойно. Не ковыряй рану, и без того болит.
Зденка поморщилась и отвернулась. Как мечом по сердцу! У неё тоже и болит, и ноет, да так, что выть порой хочется. Того и гляди – не сипухой обернётся, а волком. А Дербник тем временем отшучивался, мол, влюбился в девку из Гданеца, да жаль, пришлось покинуть. А ведь любить обещал до погибели, пока нить не оборвётся!
– Велика беда! – засмеялся витязь, сопровождавший купцов. – Любовь может быть одна, а полюбовниц – как звёзд на небе. Не помирать же от тоски из-за одной девки! Да и где она, эта лебедица твоя? Далече – отсюда и не увидать.
– Не могу я, – отрезал он. – Обет дал, понимаешь? Словом поклялся, чарами. Так поклялся, что на других смотреть противно, аж живот выворачивает.
– Э, то тебе ещё спелых ягод не попадалось, – усмехнулся другой воин. – Девки – что волны реки: вроде переливаются по-разному, в одной Хорсово лицо, а в другой – тени Мораны, да природа у них одна, одинакова, во.
– Нет, – поспорил Дербник. – Та краше всякой, из особых вод соткана.
Витязи лишь пожали плечами, мол, чего взять с влюблённого глупца. Силком такого в мыльню не потащишь, к чужому подолу не притянешь. Хочет тосковать и ходить меж люда волком – пусть. Никто тут ему не поможет.
А Зденке от этих речей становилось хуже. Как ни пыталась вслушиваться в фырканье Груши, хруст снега под копытами лошадей, мужицкий хохот – а всё равно долетал голос Дербника. Слышала она в нём и восхищение княжной, и грусть небывалую, и мучение. Этот бревноголовый Сокол, наверное, и не представлял, насколько сильно понимала его Зденка.
– Что мужичьё немытое в любви да жалости смыслит, – бросила она, тоже как бы невзначай. – Им хмель да мёд подавай, и румяных девок побольше. Ночью зальются соловьями – а к рассвету растают навями.
Гомон прекратился. Дербник вздрогнул, точно от пощёчины. Зденка хмыкнула и наказала Груше резво побежать, минуя коней. Сердце глухо застучало, забилось тяжёлым камнем, что застрял в рёбрах и мешал свободно дышать.
– Не поминала бы ты навей, девка! – донеслось вслед. – Времечко-то тёмное, лихое, всякое может статься.
Хоть навей, хоть Марью, хоть саму Морану-Смерть. Последняя пришлась бы кстати – полоснула бы по горлу лезвием, оборвала нить, увела за собой во мрак – и всё, покой на долгие вёсны.
Груша ушла далеко, обогнав скакавших впереди витязей. Стих мужицкий смех, да и кони, казалось, замерли, оставшись за поворотом к Хортыни. Вот уже и подножие гор расстилалось чёрной смолой, присыпанной сверху серебристой россыпью. Зденка не выдержала – обернулась и не увидела ничего, кроме белёсой бури, дикой и колючей.
Стрибожьи слуги налетели на путников и отрезали их от гор и городской стены, что едва проглядывалась за полями и перелеском. Желание ринуться туда прошлось пламенем по телу, но она сдержалась – заметила, как пляшут среди выбеленных бусин мглистые тени, как шипят, обнажая клыки – и поняла: не внутрь лезть надо, а в гору, ковырять проклятые каменные глыбы и грозить им.
Зденка мигом спешилась и, одной рукой поддерживая поводья, принялась доставать стрелу из тула. Острый наконечник обжёг ладонь холодом – и пусть. Усмехнувшись, она склонилась над горой и принялась выцарапывать сталью тонкие резы по мёрзлой земле, по снегу, знак к знаку, чтобы вышло сильное, крепкое плетение.
Будь её воля, Зденка разобрала бы гору по камешкам, изрезала, дорвавшись до кровоточащей сердцевины – и вырвала её со звериным рыком. Где-то там, в метели, находился Дербник. Сокол, выбравший княжну. И ладно, не больно-то хотелось сидеть в избе да прясть рубахи! Лишь бы выжил. Не за того ухватилась лютая Морана, ой не за того!
А метель позади плясала всё ярче, громче. Зденка старалась держать себя в руках, повторяла: «Не бежать, не смотреть, не пытаться помочь стрелами». Куда ей, если витязи не сдюжат? Не-ет, она соединяла резы и кусала губы, молясь всем богам сразу. Хоть бы помогло, хоть бы сработало.