Диана Чайковская – Клятва и клёкот. Часть 2 (страница 7)

Лезвие пропало. Словно рука, которая держала его, обожглась о чужую ворожбу. И правильно, так ей и надо. Пусть грызёт деревья, мёрзлую землю и бродит подальше от всего живого.

Облегчение падало на плечи постепенно, по капле, пока Дивосил приближался к костру и вглядывался в сидевших вокруг него людей. Они не были похожи на охотников, скорее купцы, судя по набитым сумам и меховым кожухам. И пара витязей с мечами наперевес. Последние как раз насторожились, завидев Дивосила. Оно и понятно: бледный, холодный, перепуганный, да ещё и из метели вышел. Ну точно нежить!

– Береги вас Перун, – поздоровался он.

Воины мигом обнажили мечи и встали, окружив его Дивосил устало вздохнул, спрыгнул на сугроб и протянул руку к лезвию.

– Дай доказать, – прошептал, – моя кровь человеческая и сам я человек.

Витязь держал его на расстоянии клинка, но позволил порезать ладонь о самый край. Боль кольнула тело, на коже выступили алые капли. Он остался доволен: теперь-то чужаки примут и позволят отогреться.

Что и произошло. Узнав, что он не нежить, воины пригласили Дивосила к огню и предложили угоститься жаренной курятиной и мёдом. Живот противно зарычал, давая красноречивый ответ.

– Меня называют Лыком, – начал было первый купец, – дорога зимой долгая, через костры и посёлки, оттого мы едем вместе.

– Меня кличут Дивосилом, – честно признался он. – Я еду из Гданеца в Хортынь.

Незнакомцы переглянулись. В воздухе повис немой вопрос, но объясняться Дивосил не пожелал. Мало ли – может, среди чужаков затесался чародейский прихвостень? А может, узнав про его связь с Пугачом, они захотят собственных выгод.

– Нам по пути, – задумчиво сказал Лыко.

– Должно быть человек, который отправил тебя в такой путь, желал твоей смерти, – хмыкнул второй. – Я Остромир. Мы с Лыком из одного рода, хоть и стоим вдали от друг друга.

– Я могу не спрашивать, – спокойно отозвался Дивосил. – Вы вправе не называться.

В глубинке, за пределами Гданеца, верили, будто чужак способен навести порчу или проклясть целый род, особенно, если он появился невесть откуда, да ещё в недоброе время – из осеннего леса, в ночь на Купалу, посреди пшеничного поля в жару, подобно полуднице, или из-под снежной завесы.

Дивосила не обижало их недоверие – напротив: он был благодарен за то, что подпустили к костру и дали поесть, хотя могли бы просто убить и оставить посреди большака.

– Тот человек, – он запнулся, задумавшись, как бы получше описать Пугача, – действительно жесток. Для него будто не существует человеческих жизней. Будто они, понимаете, не так важны, как его служба.

Наверное, преклоняться перед Тёмной Матерью и впрямь было нелегко. Морана требовала от Пугача жестокости, хитрости, проворства – и всё ради того, чтобы спокойно шёл её тропами и оставался живым. Остановишься, смалодушничаешь, покажешься мягкосердечным – умрёшь.

– А, знавали таких, – махнул рукой Остромир. – Вечно пытаются выслужиться перед воеводой и попасть на глаза князю. А много ли нынче от князя зависит, а?

Лыко одёрнул его – испугался, что сболтнёт лишнего. Дивосил кивнул и добавил:

– Мало кто может одолеть морозы и Смерть. Даже князь не сильнее богов.

Сказал – а сам удивился. Как сильно он верил в Мирояра, когда приехал из Ржевицы! И где теперь та вера? Сгинула после бойни, с лёгкой руки Пугача. А может, и раньше. Князь не вступился, когда его бросили в поруб, не остановил Совет, за которым стояли Огнебужские – ничего он не делал, а просто выжидал из собственного страха. Хорош ли такой правитель? Вряд ли, да только другого не сыскать.

Дивосил рассматривал Лыка и Остромира и радовался за них. Разрумянившиеся, сытые, они очищали русые бороды от жира и шутили друг над другом. Витязи выбрасывали кости в снег и ухмылялись. Хорошо, когда люди веселились посреди зимы, и не за тыном, а тут, в пути. Наверное, Морана в ярости, да только ничего не сделает.

Дивосил украдкой достал из своей котомки деревянный крестик и, перекинув через узелок верёвки, прикрепил к оберегу. Теперь точно не совладает! Не коснётся её серп человеческой шеи. И слова Бажена, хоть и непонятные, помогали. Возможно, молитвы иноземца справились бы даже с хворью.

– Чегой-то у тебя? – Лыко заприметил оберег и, прищурившись, всмотрелся в плетение. – О, как! Брате, а он ведь из знающих!

– Знающих? – переспросил Дивосил.

– Только не отнекивайся, – тот цокнул языком. – В этих землях мало кто носит крест. Князь, конечно, прогнал иноверцев с позором, но княгиня-то, – Лыко перешёл на шёпот. – Жаловала она их, вот. Оттого её наши боги и покарали.

– Я немногое знаю, – пришлось признаться. – И не понимаю, если по-честному. Этот оберег мне оставил старый друг, но он мало что говорил.

Дивосил не сразу понял, что навлёк на себя ещё больше подозрений. Лыко и Остромир ничего не ответили, зато красноречиво переглянулись и продолжили догрызать кости. Скорее всего, они знали, о чём шла речь, но вот беда – он вынырнул из метели, едва доказал, что человек, истинных намерений не раскрывал, а тут ещё и крестик. О боги, его знакомцы были вправе подозревать неладное! Уж лучше бы помалкивал.

– Что говорил-то? – спросил витязь, с интересом уставившись на Дивосила.

И он начал рассказывать. Про хворь, Сварожин Яр и Бажена-иноземца. В конце концов, хуже уже не будет.

2.

Неясная тревога разбудила её. Как будто небо разорвалось пополам молнией. Марья вырвалась из сна и села в постели. Всё ещё мёртвые земли и тишина. Гнетущая, злая. Такая обычно прятала неподалёку змею или врага. Тени, завидев её, растворились, хотя никуда не исчезли – сторожили незаметно, стелясь цепными псами у ног или стражей вдоль стен.

Марья оглядела руки, рубаху, выбившиеся из косы пряди – вроде цела. Только в голове сумрак, переливы мглистого и червонного – тягучей тьмы и силы, не её, чародейской. Лихослав поделился, желая спасти от зла. Да, то было истинное зло, со звериной личиной, не знавшее ничего человеческого. Марья не заметила, как оно проникло в голову, начало потихоньку подменять её думы своими, направлять в иное русло и закрывать то, что могло спасти.

Осталось ли это чудовище внутри или исчезло? Она не знала. Но оставаться в княжестве Смерти не следовало – мало ли, что ещё в душу заберётся? И так уже ходила бледная да испуганная. Надо бы найти Лихослава, поблагодарить да расспросить. А ещё поесть. Тут тоже без чародея никак. Не обращаться же к теням самой! Одной лишь Моране известно, что у них на уме и есть ли вообще тот ум.

Марья вышла из опочевальни и побрела по лестнице. Резы, украшавшие ступени, дрожали и переливались золотистой рекой. Разгадывать их не было сил – позже. Сперва передохнуть, пройтись хотя бы по терему, заглянуть в подклеть, если позволит эта чернь – а дальше уже думать.

Над витой лестницей висели оленьи рога и змеиные шкуры, самые разные – от тонких, точно лента, до толстенных и громадных, с воинов кулак. Питомцы? Добыча? Кто его разберёт! Морана не посвящала людей в свои тайны. Марья даже не знала, её ли это терем – может, остался после какого-нибудь существа, которому не повезло оставаться живым среди мёртвых. Как тому же Лихославу.

За лестницей тянулись другие опочевальни, закрытые, да не на замок, а на заклятия – яркое плетение пересекало каждую дверь. Лишь тени могли проходить через них. Томился ли там кто – Марья не знала. Проверить не помешало бы.

– Ау! – изо всех сил закричала она. – Ау! Лихослав! Чародей!

Ответа не было. Не слышал? Ой вряд ли. Сколько раз появлялся из ниоткуда, а тут вдруг молчал! Она нахмурилась и позвала ещё раз:

– Лихослав! Где ты, проклятый?!

Тени заколыхались вдоль стен. Уж эти-то наверняка знали, куда делся чародей, но говорить не спешили. Марья вздохнула и собрала всё своё мужество. Придётся-таки заговорить с нежитью, а после и вовсе довериться.

– Ну, чего смотрите? – обратилась она к ним. – Если знаете, где он, то покажите. Или мне целый век меж вас колобродить?

Прислужники Мораны указали ей на порог, за которым прятались сени. Марья покачала головой и пошла к выходу. Вопреки всем законам, писаным и неписаным, больше всего света было именно здесь, где кончался терем и начинался двор. На полу клубилось золотистое пламя, то расстилаясь покрывалом, то забиваясь в углы.

Оно позволило пройти Марье и остановило теней, что шли за спиной. Они замерли, затем зашептались на неясном языке и принялись потихоньку расползаться за пределами сеней. Боялись, видать. Разная природа была у солнечного огня и мрака, который был вынужден оставаться в доме. Интересно, почему? Что ответила бы Морана? «Не твоё дело, людская княжна!» Или…

Ай, чего морочить голову? Марья минула двор и приблизилась к краю леса. Вечно осенний, выжатый, вынужденный умирать целую вечность. И как тут, спрашивается, найти Перуново дерево? Издевалась богиня, не иначе.

Она тяжело вздохнула: загадка не давала покоя. Ещё и чародей пропал. Не во дворе же затаился!

– Лихослав! – крикнула Марья в надежде, что он не успел уйти далеко.

Тишина. Только едва-едва зашелестела прелая листва. Вот, княжна, ходи да ищи ветер в поле. А всё почему? Потому что не сиделось под крылом отца! Испугалась, что от земель ничего не останется, глупая.

Марья ступила на тропку, что вилась меж деревьев, и решительно зашагала вперёд. За спиной со скрипом сомкнулись смольные ветви. Тонкие верхушки вытянулись аж до самого неба, оставив ей крохотный серый кусок – чтобы не спотыкалась. А кусты, словно в насмешку, дёргали за верхнюю рубаху, пытаясь выдрать хоть немного. И хохотали, хрипло так, недобро, как вороны во время пира.