Диана Чайковская – Клятва и клёкот. Часть 2 (страница 6)
А снаружи луна – зимняя, волчья, злая – отражалась на снегу и отгоняла мрак. Сугробы сияли, словно иноземные ткани, легчайшие, тонкие и завораживающие. Казалось, коснёшься – и распадутся, упорхнут стаей мелких птиц в далёкие края. Это сияние напоминало Дербнику о Марье.
Кто бы мог подумать, что у ясной княжны окажется несгибаемая воля? Он-то, глупец, всё не верил, думал – повернут, не доехав до соседней волости, а ведь вышло иначе. И где теперь Марья? Где чародей? Уж не он ли наслал мор и отдал витязей в руки злой Мораны? Не оттого ли они пропали? Эх, знать бы наверняка!
Дербник прошёлся по двору. Снег захрустел под ногами. Кони, стоявшие неподалёку, оживились. Вот ведь забота – жевать сено и ждать, пока тебя оседлают. Без воли, зато и жизнь проще, яснее. А в людской всё туманно, болотно: идёшь по зову сердца – и проваливаешься на дно.
Он хотел было дотронуться до лошадиной морды, но замер. Невесть почему снег в двух локтях от Дербника начал таять с журчанием. Кони встревожились и хотели заржать, да только налетевший ветер связал их рты.
А вода свивалась в круг, лужу с целый колодец и переливалась смольно-синим. Он положил руку на меч и сглотнул. Хорошо, что хватило воли остаться на месте и подождать. Мало ли какое чудище пытается пробраться из глубин земли?
Маленькие волны разбивались о сугробы и перекатывались. Лошади забили копытами, да только Стрибожьи слуги закричали сильнее, не позволяя тем прерывать что-то. Обряд? Проклятье? Пробуждение?
Наконец, из водных глубин показалась русалка, бледная, с впалыми щеками, кудрями ниже пояса и в промокшей рубахе. Нечисть нечистью, да только очи – о, ради этих очей сгинул бы не один витязь! – пылали жаром, просили подойти и протянуть руку. Вот уж действительно – неземная краса!
Дева вод глянула на Дербника. Губы её зашевелились – и в тот же миг в голове зазвенело, забили водяные струи, что превращались в слова:
Внутри всё забурлило, нагреваясь. Дербника скрутило от боли, будто кто-то чужой сжимал и разжимал кости. Он закашлялся, ловя ртом прохладный воздух. А русалка лишь издала смешок и исчезла. Застыл и водяной круг. Чутьё подсказывало, что он попросту покроется коркой льда, а наутро мужики будут гадать, отчего среди двора иноземное чудо, что некоторые зовут стеклом. Только настоящее, зимнее и хрупкое.
Дербник осел на сугроб. Перед его глазами всё ещё находилось жуткое лицо девы вод. Показалось ли ему, что русалка была уставшей? Вряд ли – ведь всякая нечисть спала и не могла пробудиться аж до Лельника, а тут будто выдернул сам Водяной или кто постарше. А может, то был морок? Не решил ли кто подшутить над ним?
О, сколько дум! Дербник взял в ладонь горсть снежинок и протёр лоб. Не бывает зимой русалок, но до чего же дивной она казалась! Значит, надо идти к ведуну и с него спрашивать. Мало ли, вдруг проклятая земля насмехается, пытаясь погубить живых витязей?
Он встал и отправился назад. Стрибожьи слуги отпустили перепуганных лошадей, и те подрагивали от ли от холода, то ли от страха. А в сенях мужики спали, напившись хмельного варева. В стороне ворочалась Зденка, сжимая в руках налучье. Это правильно. Среди чужаков нельзя расставаться с оружием.
Дербник прилёг сбоку. Сено зашуршало. Кто-то из мужиков выругался и отвернулся, не желая выныривать из сна. Сова изо всех сил стиснула налучье и прошептала:
– Не позволю. Дербник… любимый!
Дремоту, что тихонько прокрадывалась в разум, вмиг снесло. Он широко открыл глаза и глянул на Зденку. Уж не решила ли она пошутить? Станется ведь с такой! Но нет – её ресницы были опущены, да и плечи оставались расслабленными. Дербник прислушался к дыханию: замедленное. Всё-таки спала.
Неужели Зденка… О нет, не могло такого быть, они ведь брат и сестра. Он помнил птичник, игрища, вылазки с княжеской дружиной и послания, которые надо было донести на крыльях. Зденка при нём купалась, ничуть не стесняясь, когда не оставалось другого выхода, подстригала косу или заплетала абы как – и никогда, никогда не пыталась показать что-то иное. Как вот Марья, у которой взмах руки мог указывать на надежду, робкую, противоречащую всему, но имеющую право на существование.
В сенях было холодновато и сыро. Мужики храпели, Зденка посапывала. Дербник жевал соломинку и не знал, что думать и как поступать. Понимала ли она собственных чувств? Вряд ли – ведь Сову всегда направляла злоба, порой почти детская и странная, граничащая с обидой на неизвестно что. Точнее, теперь-то ясно: глядела то на Марью, то на себя – и рычала. Потому что не княжна, не в рубахах с сияющими каменьями. Да Дербник даже представить её такую не мог! Это всё равно что Пугача в бабью одежду вырядить!
Уж тут не до слов русалки. А может, как раз Зденка и постаралась? Не зря она пытается отговорить его, почти кричит: «Не ищи княжну!» Ещё и увязалась за ними, чтобы следить, просыпаться и видеть, что они ни на шаг не сблизились или выскакивать прямо посредине, грозя пальцем, мол, нельзя, вы чего. Неудивительно, что не признавалась! Он-то, глупец, думал, будто Зденку Пугач надоумил, а оказалось… Ох, лучше бы это был Пугач!
Дербник прилёг на сено и повернулся спиной к Сове. Это её «Любимый!» стояло в ушах и вызывало нехорошее, колючее чувство. Страх. Желание сбежать и больше никогда не смотреть в глаза. Найти Марью и посвататься, прилюдно, чтобы видели все и знали: вот его выбор, другого не будет. И пусть Зденка смотрит, пусть её ломает пополам от боли, такую злую, неприветливую и лживую, пусть корчится.
«С такими думами дорога тебе именно что во мрак», – усмехнулся Дербник.
Он будет искать Марью и однажды отыщет, а там – хоть весь мир проваливайся!
III.
Принятие
1.
Бажен отправился дальше, оставив Дивосилу вырезанный крест, «лик Спасителя-мученика», как сказал напоследок. Мол, спустился один-единственный в нижний мир, принял на себя всё зло и очистил проклятые души. Врал, скорее всего – чуры-то остались, да и победить Морану никто не мог, иначе бы миропорядок рухнул.
Зато на душе полегчало. Хворь отступила после долгого сна. Расплатившись с корчмарём, он поздоровался с Зорькой и запрыгнул в седло. Жаль её, конечно, да что поделать – не идти же пешком по морозу, оставив лошадь в тепле.
Они понеслись по большаку, мимо снежных покрывал и дальних ледяных горок, в которых угадывались крыши изб. Дивосил оставил крест в котомке, что висела у седла, и сам думал: мог ли Бажен понять что-то не так? Он ведь выглядел безумцем и говорил путано, странно. Витязи прогнали его, посчитав неразумным, но ведь сила, сила-то какая!
Наверное, ему осчастливилось увидеть Мокошь-Мать, которая спускалась к своей сестре, или богиню Ладу, что шла будить Лелю, и от этого яркого, сияющего зрелища разум Бажена повредился, а тело впитало искорки сил, исходивших от богинь. Не зря ведь говорилось, что «познавший высших непременно сойдёт с ума, если не будет готов». Даже волхвы обращались к богам через варева, огонь и всякую ворожбу – и то некоторые со временем теряли голову. А тут – простой человек, иноземец, витязь.
Но почему именно крест? Вот ведь загадка! Две палки, наложенные друг на друга, не были похожи ни на человека, ни на зверя. Не было там и резов, по которым всякий человек мог понять, что перед ним – не простая вещь, а часть ворожбы.
Мороз щекотал, забирался под кожу, сперва легонько покалывал, а через лучину разошёлся вовсю. И Стрибожьи слуги налетели, закрывая дорогу. Зорька заржала, встав на дыбы, Дивосил сжался и попытался осмотреться. Пропали белоснежные грибы-избушки, по полям и большаку отплясывали злые духи. Они кричали, кололись, щекотали и морозили, пытаясь выпить все силы до последней капли, вместе с душой.
Сбоку мелькнул едва видимый костерок. Надежда или ловушка? Ай, нет времени думать! Он направил лошадь к огню, вымаливая у богов хоть крупицу удачи. О, Мокошь-Мать, лишь бы не морок! Дивосил будет рад любым людям, живым и тёплым.
Волна ветра ощутимо хлестанула по щеке. Уши ныли, кобылица недовольно ржала, пятясь подальше. Больно, жутко, гадко. Приходилось сжимать бёдра и направлять лошадь вопреки её воли – туда, в рой режущих снежинок и холода. Выхода не оставалось – костерок еле-еле проглядывался сквозь метель.
Их несло то в одну сторону, то в другую. Дивосил, словно слепой, цеплялся за молитву богам и едва шевелил губами, нашептывая защитный заговор. Не помогла ворожба Любомилы – видать, схлынула после хвори. А может, лишь благодаря ей и оберегам он всё ещё не упал в сугроб, а лошадь ступала дальше, пробиваясь через вой и острые когти духов, что тянулись из самого сердца бури.
В какой-то миг костерок и вовсе исчез. Растворился за белой пеленой, оставив после себя неизвестность и скорую погибель. Дивосил почувствовал тонкое лезвие серпа у шеи и, отчаявшись, криво, косо, повторил заплетающимся языком слова Бажена:
– Nie ulękniesz, ani zarazy, – он запнулся и напряг разум, вспоминая обрывки звенящих слов. К удивлению, вспомнил и продолжил, выдавливая каждое: – co idzie w mroku, ni moru, co niszczy w południe…