Диана Чайковская – Клятва и клёкот. Часть 2 (страница 5)
В корчме пахло мёдом, печёным мясом и хлебом. Оно и немудрено – за столом расселись витязи. Корчмарь ходил довольный и потирал руки. На радостях он угостил Дивосила яйцами и репой. И даже не обратил внимания, что гость пошатывался. Это хорошо, иначе – быть беде: разрастётся тревога по двору и тогда хворь схватит кого-то ещё. Ненасытная, мерзкая, выпивающая силы.
Дивосил жевал и думал: что он мог сделать без трав? Сплести заговор, прогнать жар и кое-как добраться до Хортыни. Сильно ли он поможет Пугачу? Вряд ли. И хворь принесёт не абы куда, а в город, к княжне, если та жива и здорова. Нет, нельзя ехать дальше.
А витязи спорили, да всё сильнее и жарче, глядишь – подерутся. Сквозь жгучий туман и слабость Дивосил слышал обрывки и удивлялся. Нет, не с друг другом они ругались, а с одним человеком, что не был воином, но путешествовал с мечом и, по его же словам, многое повидал. Человек этот кутался в громадный тёмный плащ с меховым воротом и вкрадчивым голосом вещал о другом боге, светлом, словно Хорс, но едином и презирающим духов.
– Да как же это, – один из воинов не выдержал – вскочил на ноги и навис над чужеземцем, – собственный род предать?! Чуров бросить?!
Корчмарь замер. Витязи с одобрением взглянули на своего собрата.
– Все роды едины, – пожал плечами тот. – И люди все от одного корня идут.
Это возмутило воинов, но бросаться толпой, да ещё на безумца, они не стали – лишь выволокли из-за стола со смешками:
– Вот пусть твой бог тебе набивает живот!
Дивосил поманил его к себе. Не столько из любопытства, сколько из жалости. Не хотелось, чтобы человек, путь и глупый, оказался на морозе без пищи. Незнакомец присел рядом и одёрнул плащ. Отдалённо он напоминал коршуна: крючковатый нос, впалые щёки и прищуренный взгляд. И глаза – недобрые, колючие, похожие на медово-полынный отвар: вроде нужный, полезный, а вроде и горький до зубного скрежета.
– Меня зовут Бажен, – заговорил он. – И теперь я вижу, что тот, кто указал мне дорогу сюда, сделал это не зря.
– Ты о чём? – Дивосил сглотнул и ощутил, как волны жара накатывают с новой силой. Пришлось ущипнуть себя за ладонь.
– Ты одержим злом, – покачал головой Бажен. – Оно въелось в твои кости и губит душу. Мне велели ступать в эту сторону… Нет, не так: в эти земли. Понимаешь, – он нагнулся и всмотрелся в лицо Дивосила, – сердце моего наставника обливалось кровью, когда он узнал, что вы позволяете злым духам повелевать собой и ставите их выше всего.
Бажен понёс какую-то чушь, где смешалось всё – от князя Мирояра до Марьи, которая «стала ещё одним корнем мрака и пустоты». Дивосил успел пожелать о своём выборе – он собирался доесть и отправиться в постель, подальше от этого безумца и его рассуждений, но его дёрнули за руку и заставили сесть обратно.
Бажен зашептал странные слова. Было в них что-то знакомое и одновременно чужое, будто птичий клёкот смешивался с ударами тяжёлого молота. Он разобрал лишь «сядут одесную его и скажут… nie ulękniesz, ani zarazy, co idzie w mroku, ni moru, co niszczy w południe3».
Дивосилу казалось, что голова разорвётся. Жар окутал тело, на ладонях выступили капли пота – и стало холодно. Мороз пробрался под кожу и выедал всё живое, требуя ещё тепла. Он кашлял, надеясь вытащить хворь, – и мысленно просил Мокошь о заступничестве. Жаль, богиня не отзывалась, да и куда ей, ткущей Матери, смотреть за одной-единственной нитью.
Шёпот Бажена накладывался поверх жара. Неведомая сила теснила хворь. Её потоки то становились жидким железом, то превращались в россыпь шипов. Дивосил не сразу понял, что чужестранец выдавливал духа, гнал его злыми словами, смешивая неведомое и ясное, а ещё он использовал собственную душу. Не скидывал хворь на вещь, не пытался спрятать её в землю, а принимал в себя и раздавливал по капле.
Бажен тоже вспотел. Багряные глаза выпучились и полезли на лоб. Но самым удивительным было то, что у него получилось – жар спадал, туман в голове рассеивался, а к телу возвращалась жизнь.
И чем больше, тем сильнее проступало недоумение. С чего бы незнакомцу идти на подобную жертву ради Дивосила? Где был его разум? Отчего он играл с хворью так, уже встречался с ней?
– Ты, – он сглотнул, – кто ты такой?
Бажен тяжело вздохнул и произнёс:
– Всего лишь божий слуга.
– Чей? – Дивосил прищурился. – Чьему богу ты служишь?
– Единому, – отрезал Бажен и тут же продолжил: – О, я знаю, что у тебя много вопросов, но не лучше ли теперь отдохнуть? Мы оба перенесли нелёгкое испытание.
Стыд когтями впился в душу. Точно! Чужеземец помог Дивосилу, прогнал хворь, рискуя собственной жизнью, а он вместо того, чтобы отблагодарить, заподозрил Бажена невесть в чём. Выглядело гадко, ощущалось ещё хуже. К счастью, тот ничуть не смутился – напротив, расплылся в улыбке.
– Я не напрашиваюсь, – продолжил Бажен. – У меня есть кров, хотя я боюсь, что злой дух вернётся. Любят они, знаешь, – он замер и посмотрел Дивосилу в глаза. – О, тебя они определённо любят.
– С чего бы? – он коснулся обережной вышивке и призвал на помощь Мокошь-Мать. – Я умею защищаться.
Травами, заговорами, снадобьями – всем, чем приходилось ранее. Правда, на неведомую хворь он управу пока не нашёл.
– От силы одного рода нужна сила другая, – при этих словах Бажен помрачнел. – Истинная. Истинного бога, понимаешь? Единого.
Мысли зашевелились в голове, да столько, что та разболелась опять. Дивосил был благодарен Бажену, но не понимал и половины. Не был ли тот в самом деле полоумным? Может, боги отняли у этого витязя разум, но даровали силу? Ворожбу? Или его вынудили пройти через какой-нибудь чародейский обряд, отчего Бажен сошёл с ума.
– Я не понимаю тебя, – пришлось честно признаться. – Но всегда рад тебе. Мы можем поговорить, – Дивосил закашлялся. В груди полыхнула боль и сразу погасла, позволяя понять: хворь над ним всё ещё властна.
– Boże chroń nas4, – прошептал Бажен.
Неясный, шипящий язык, который напоминал путаные речи степняков, пугал и отталкивал, но выбора не оставалось. Чужемезец мог помочь, научить прогонять зло другими заговорами.
– Ты можешь остаться у меня до вечера, – предложил Дивосил. – Я хотел бы узнать побольше о словах, которые ты используешь против хвори.
– О, – усмехнулся Бажен, – эти слова могут спасти многих. Потому-то я и еду к вашему князю. Он должен понять, понимаешь? – он заговорил так горячо и быстро, словно дело было важное и незамедлительное.
Дивосил слушал про далёкие земли, что стелились между степями, с другой стороны княжества, про веру, которая снизошла на народ и позволила им увидеть истинный свет, про тьму, чьи семена прорастали в их княжестве из-за жадности и беспощадности богов. И чем пламеннее лились слова Бажена, тем сильнее он понимал: Пугач вместе с дружиной погонит этого безумца подальше, а то и вовсе опозорит, наказав раздеться и пробежаться по улицам Гданеца голышом.
Возможно, Бажен и впрямь верил в своего бога, был ему предан, так, как Пугач – Тёмной Матери, и уж что-что, а это – не его вина, но прийти к чужакам, сунуть нос в их уклад – всё равно что напороться на меч или гору стрел. Либо засмеют, либо убьют, иного не дано.
Когда Бажен закончил, Дивосил попросил у корчмаря немного бересты и писало. Тот здорово удивился, но не стал перечить. И правильно – на ссору сил не хватило бы. Другое дело – спасти жизнь безумцу, который сам не понимает, что лезет в пасть зверю.
Борясь с тяжестью и усталостью, Дивосил схватился за писало и начал выводить буквы, тщательно, виток за витком, чтобы Пугач понял его настойчивость:
3.
К позднему вечеру гульбище стихло. Чтобы не ночевать посреди большака, народ пополз в сторону Гданеца и остановился в ближайших деревнях. Дербнику не хотелось заворачивать за тын, да только выхода не было. В конце концов, не покосят же их всех?
Хоть деревня и пустая почти, полуразрушенная. Где крыша покосилась, где окна забили досками, а где от избы остался только сруб или – груда щепок. Те немногие дома, что уцелели, охотно принимали путников, надеясь на щедрую плату и долгий разговор.
Они со Зденкой еле нашли место в сенях, забившись в самый угол, между мужиками, что продолжали провожать погибших, разливая брагу. Подрумянившиеся, весёлые, с грязными бородами и измазанными грязью кожухами, те рассказывали о последних слухах, да всё больше о девках дивной красы.
Дербник лишь качал головой и устало вздыхал. Вот уж тёмный народ, глупый, не видевший красоты Гданеца и боярышень. Что там какая-то мавка или крылатая берегиня!
– Поймать бы её, – мечтательно вздохнул чумазый… судя по всему, купец, малый, беднее столичных. – А там и дело сделается, а!
– А ты вона чо сделай, – заговорщицки заговорил другой, – возьми бабью рубаху, которая кровью измазана, вымани из пруда – да накинь! И твоя будет!
– Ты чего?! – возмутился первый. – Берегиню – и в дом? Оно-то, конечно, к радости, да только сёстры-то её проклянут, воем затянут назад! Не, брате, то гиблое дело! Среди живых жену искать надо.
Живые, мёртвые, чистые и нечистые… Всё шло кругом и лишало покоя. Дербник с рыком вскочил и выбежал во двор, растолкав мужичьё. Тьфу! Только и думают о том, как бы умыкнуть девку покраше да получше. Гадость.