Диана Чайковская – Клятва и клёкот. Часть 2 (страница 4)
II
. Прикосновение Смерти
1.
Предавшему чародею не место под светом Дажьбога, и Лихослав понимал это. Ещё тогда, на пиру, он знал, что придётся уходить в чужие земли. Не потерпит его Мокошь – переметнулся ведь, сломался под давлением её сестры. И Велесу Лихослав был противен – не зря волчья шкура чесалась и немного жгла.
Жизнь в изгнании, в землях Мораны оказалась ничуть не хуже. Никакой нечисти, кроме мар и теней, шума, сплетен, а самое главное – людской злобы. Только и знай, что помогай обрезать нити жизни да подсказывай Марье, чего от неё хочет богиня. Вот с последним, кажется, Лихослав справлялся плохо.
Язык в иномирье заплетался и из мыслей создавал загадки. И писалом по бересте не напишешь – всё равно извернётся, вместо прямых строк выйдут косые и запутанные. Сказал вот про имя – и только потом понял, что Марья, наверное, и не вспомнит далёкого детства.
Это он глядел сквозь покров из теней, как умирающая княгиня не велела называть дочь другим, тайным именем, как просила князя и нянюшек покляться, что те назовут девочку иначе, по странной, иноземной вере, и один раз. Криков было много – нянюшки рыдали и умоляли Мирояра нарушить слово, но ничего не вышло. А Марья что? Она ведь ничего не знала, хоть и удивлялась, когда обнаруживала, что у многих два имени.
Неудивительно, что её забрала Морана. Беззащитную, не познавшую саму себя, с великим родом. Лёгкая добыча. Это с ним-то, Лихославом, пришлось промучаться, запрятать на целых триста лет, чтобы слился с тьмой в одно целое, а тут легче. Неразумное дитя есть, осталось вырастить и вскормить.
Шипение теней выбило все мысли. Мгла завилась вокруг, встала перед ним кудрявым деревом и позвала за собой. Неужто богиня призывает? Ай, не время задумываться – Лихослав молча шагнул в темноту и почувствовал, как колючки обхватывают тело со всех сторон. Кожу покалывало, на плечи будто упало огромное дубовое полено, голова загудела. Тяжело, но дышать и идти можно.
Мгла раскрывалась и стелилась – и всё для того, чтобы позволить ему сделать прыжок из одной части терема в другую. Теперь Лихослав видел очертания лестницы, отблески рез вдали, а ещё слышал крик Марьи, нечеловеческий, жуткий, как будто княжна превращалась в чудовище.
Находясь на полпути, он зашептал защитное заклятье, что отпугивало поющих во мраке. Пришлось поднапрячься и вложить в слова побольше силы, чтобы наверняка получилось достучаться до Марьи. Лихослав догадывался, что её губили собственные думы, а точнее – собственная мгла. Вот тебе и второе имя. Лишь бы сама додумалась, лишь бы смогла понять…
Очутившись рядом, он схватил княжну и положил ей руки на голову. Растрёпанная, испуганная, Марья то кричала, то замолкала, а в затуманенных глазах отражался ужас. Что же она такое увидела? Может, тени пошутили? Или Морана?
Ладони обожгло. Жар шёл от княжны и тянулся к Лихославу, но то было не Дажьбожье благословение, не людская сила. Он назвал бы это разорванной мглой. Как если бы Мокошь оторвала кусок от своего полотна и бросила его в Сварожий огонь. Как неведомая хворь или злоба с болью.
Он не знал, как справляться с подобным, поэтому просто попытался осушить, выпить жар, подменить его холодом – и пусть остывает, спит в тишине и покое, пока не придёт в себя, что бы это ни означало.
На лбу выступили капли пота. Лихослав усмехнулся: он ведь и позабыл, каково быть живым! А пламя напоминало, потихоньку расползаясь внутри и разбиваясь на огоньки. К счастью, они не стремились проесть нутро, а просто сливались с чернотой и напоминали о далёкой человеческой природе.
Лихослав надеялся, что и Марье придётся по душе его сила. Скорее всего, другого выхода у княжны не останется – уже приняла и упала на пол, убаюканная темнотой. И правильно, хватит с неё пока. И без того почти превратилась в нежить.
Он бросил взгляд на истрёпанную верхнюю рубаху, на перепачканный подол и взъерошенные пряди – и подумал о том, насколько далеко от родной земли находилась Марья. А ведь эта связь могла бы подтолкнуть её к ответу!
Лихослав растянул губы в усмешке, радуясь собственной догадке. Связь с землёй – это не просто нить, это ещё и говор, одежда, каменья на нитках, обрывки бересты. Он мог бы показать княжне куски той жизни и напомнить Марье о роде. Эх, до чего же занятное и одновременно тоскливое дело!
Но волю Матери нельзя было подвергать сомнениям, по крайней мере, на её земле. Прогонит – и что будешь делать? Стоять на коленях перед кумиром Мокоши? Гнуть спину и бить поклоны Велесу? Лихослав знал, что боги его не простят. Они не жаловали перебежчиков, да и испытание на целых триста лет было не из лёгких. Уж чего-чего, а этого он не готов простить.
Тени подхватили Марью и понесли в постель. Заботились, а как же! Лихослав осел на пол и выдохнул. До жути захотелось свежего воздуха. И воды. Холодной, родниковой, что поднимала на ноги мёртвых и прогоняла хворь. О, как славно коснуться источника и почувствовать, как звенят и бьются струи, рассыпаясь звёздами во все стороны.
Лихослав сглотнул и поднялся. Ноги сами понесли в лес. Головой он понимал, что среди мёртвых корней и колючек вряд ли найдётся ручей, но душа звала, просила сходить и убедиться. Никому от этого не будет худо, в конце концов.
Тени качнулись в недоумении, мол, куда ты собрался, разве ж можно? Да только Лихослав не стал их спрашивать – прошёл через порог и ступил прямиком в чащу, не по тропе, а наискосок. Прямая дорога всегда вела обратно или к миру живых. Мать усмехнулась бы и махнула кончиком серпа напоследок, мол, хочешь вырваться – ступай, да только помни, что недолго тебе ходить под Хорсом.
Лихослав перепрыгнул через вывернутый корень. Толстый, вьющийся, он напоминал неведомове чудовище, которому отрезали несколько голов. «Шеи» заканчивались шипами. Возможно, мёртвое дерево так показывало свою горечь и тоску по былым временам, когда оно росло и радовало живых, питалось от матери-сырой-земли и не знало никаких бед.
Шаг – и снова корень-чудовище. А за ним ещё тьма таких же. Лихослав прыгал, перелезал, нагибался, чтобы не удариться. Вдали возвышались пышные кроны, словно в насмешку над своими умершими собратьями. Он бросил взгляд на землю, надеясь увидеть там хоть что-то, листок или травинку – и замер, поняв: часть каждого вывернутого корня уходила в землю. Под ней мёртвые деревья сплетались в одно, и этот чудный узел соединялся с живыми. О боги, светлые и тёмные!
Лихослав помчался сквозь чащу, моля Мать, чтобы та позволила ему увидеть правду и показать её Марье. Сухие корни будто обозлились и начали нарочно рвать одежду, подцеплять кафтан. Он касался колючек, ругался, поскальзывался и шипел. Иногда помогало имя Матери – тут даже мёртвая земля уступала, а изворотливые корни сами уходили вбок и не стелились под ноги.
В конце концов, Лихославу удалось добраться до пересечения – и, боги, оно того стоило! Знакомая тропка стелилась далеко-далеко, прячась за бескрайними чудовищами. И каждое из них казалось единственным в своём роду. Вывернутые то так, то эдак, мёртвые деревья змеились, а их ряды заканчивались на одном громадном корне – белоснежном, гладком, живом. К нему же тянулись смарагдовые и огненные кроны с разных концов леса.
Корень тот был толщиной в пару теремов, а может, и больше. Он тянулся вверх, уходя в небо, в Перунов Ирий. Лихослав обернулся и присвистнул: а терема-то Матери не было видно, как будто шагнул сквозь ткань миров и заглянул за полотно Мокоши. Вот ведь диво! И источник, иначе не скажешь.
От корня шёл мягкий бледный свет, а ещё – сила. Не грозная, воинская, а будто ласковая, словно касание Ярилы или Лели. И так хорошо стало на душе, что Лихослав замер. Мать? Марья? Разве это имело значение, когда перед тобой – первозданное создание, лишённое мрака и всех тяжестей.
Он прикрыл глаза, отдаваясь потоку тепла. Медовая песнь потекла по сердцу волнами, успокаивая и убирая всю ту боль, которую ему пришлось испытать. Может, то была Алконост или Сирин? Кто знает! Птица ли, само дерево – неважно. Скорее сила. Она пела и разливалась источником, и не было на свете воды лучше, свежее этой. Будто замёрзшую душу закутали в меха и уложили в постель, наказав отдыхать. Или витязю, что скитался много лет, указали дорогу домой, привели, усадили за стол и принялись кормить-ласкать.
О, Лихослав не мог прервать её. Он заслушивался, упивался радостью – и забывал. Растворялся в журчащем ручье, теряя всё то, что держало его на земле. Тяжёлое. Стальное. Давящее.
Ноша, что сжимала плечи, почти свалилась. Оставалась какая-то капля – собственное имя, чародейство, боги. И это тоже вот-вот ушло бы, но крик Матери, злой, отчаянный, прервал песню и заставил проснуться.
2.
Голова болела, трещала, как старые доски, лишая покоя. Дивосил схватился за лоб и замер в страхе. Он горел. А в горло словно насыпали игл. Только этого не хватало! Не помогли обереги. А может, хворь давно проникла внутрь и выжидала нужного мига? О боги, боги, за что же вы так?…