Диана Чайковская – Клятва и клёкот. Часть 2 (страница 2)
Меж резами вилась нить, дрожала так, будто вот-вот порвётся. Марья осторожно потянула за неё. Страшно – вдруг лопнет? Да куда деваться. Ниточка виляла, пряталась за знаками, укрывалась паутинкой чар. И чем сильнее тянулись руки, тем быстрее.
Нить налилась золотом и превратилась в луч. Дажьбожий след заплясал вокруг Марьи и, схватит за ладони, понёс к границе мёртвых земель, туда, где пересекались луна и солнце. Среди двух рек – мёртвой и живой воды – находилась Морана. За каменным теремом богиня выглядела иначе, вдвое выше, с угольными глазами и в верхней рубахе, расшитой звёздами. На поясе сверкали травы – багряный шиповник в колючках да жгучая крапива.
– Ах, Мара-Марья, – она грустно улыбнулась и покачала головой. – Не той тропой ты пошла, милая, не в те дебри забралась.
– Не по своей воле я здесь, – напомнила Марья. – Уж больно мудрёные у вас дороги. Пойди невесть куда, разыщи невесть что…
– Но тебе это по силам, – хмыкнула Морана и достала из-под пояса серп. – А теперь не держи зла и обиды, так надо.
Что произошло дальше, Марья не поняла: сверкнуло лезвие, а затем стихло журчание рек, погасли лучи Дажьбога, исчезло и Хорсово лицо, что виднелось вдали – всё накрыла мгла, поглотила и закружила её саму.
В груди закололо, да так, что она согнулась от боли. Всё живое и теплое выталкивала из сердца чужая сила, оставляя взамен холод и злобу. Не хотела того Марья, страшно не хотела, потому сопротивлялась, вспоминала отца, Вацлаву, родной Гданец с теремами и купцами, ржаные колосья, что сыпали ей под ноги, когда становилась девкой.
Ах, как славно было под крылом отца! Медово, сытно и тепло. Ну почему, почему Мокошь и Лада не послали ему других детей? Родился бы сын, витязь и наследник – и не пришлось бы Марье переживать о судьбе княжества, взваливать на плечи непосильную ношу и ехать по холоду в безлюдную и дикую Хортынь.
И отец, такой добрый и ласковый, за один миг превратился в глупого, недальновидного. Веселился на пирах – и не думал о родной кровинушке, которой придётся не мёд хлебать, не мужа разувать1, а челом бить перед врагами или управу на них искать. И во что оно теперь вылилось? Тысячи смертей! Хворь, идущую от самой Матери-сырой-земли!
Злоба заполонила сердце Марьи. Пропади весь мир, чтоб его! Держаться уже не за что, исчезла золотистая нить. Она вцепилась во мглу и рухнула с головой, позволив горечи и боли забраться глубоко в душу и вытеснить лоскутки света. Станет как Лихослав – и ладно. Что, чародею разве плохо живётся? Да, проспал триста лет, зато теперь ходит в шёлковом кафтане и сафьяновых сапогах по земле богов. И ни вины, ни слёз, хоть людей сгубил в обоих княжествах.
За тьмой последовал червонный всполох. Марья прикрыла глаза, боясь ослепнуть. Заскрипело, зашуршало со всех сторон, и чем громче, тем сильнее слышался шёпот Лихослава. То было злое, жуткое заклятье, что отгоняло голодную и охочую до тепла мглу.
А дальше – чей-то страшный крик. Сплетение женских и мужских голосов, объятых ужасом. И тишина.
2.
Тризна по погибшим перетекла в игрища. Дорога от Хортыни к Ржевице вся плясала и гремела. Кто не доехал до огромного погребального костра, тот остался пировать прямиком в пути. Правда, горький дым омрачал веселье, но Зденка прекрасно понимала: иначе нельзя. Души витязей должны были улететь в Ирий и остаться там.
Они с Дербником выехали до зари, как только узнали о хвори, что выкосила оба войска. Сокол надеялся отыскать княжну среди мёртвых тел. Он не побоялся заглянуть и в Ржевицу, объятую смертью и гнилью. Точнее, то, что от неё осталось.
Зденка бродила среди серых тел с луком наперевес, тоже высматривала – и ничего. Ни следа княжны. Пропала Марья вместе с Лихославом.
– Может, они сами ушли, а? – сомнение в её голосе переплеталось с отчаянием. Искать княжну по всему свету – дело гиблое. Вдруг она уже в Гданеце? Или в деревне какой?
– И не оставили весточки, – буркнул Дербник. – Я не тяну тебя за собой. Можешь вернуться в Хортынь или Гданец.
«Ещё как тянешь», – подумалось Зденке. Говорить это вслух она не стала, хватит с их сокола потрясений.
За прошедшую седмицу Дербник превратился в подобие человека: не спал, не ел, на Хорса не глядел, оттого и стал худым да бледным, с тёмными кругами у глаз. Сказал бы кто – не поверила. Не мог же перевёртыш
Впрочем, об этом лучше не думать. Иначе захочется взывать.
– С чего начнём-то? – Зденка растерянно взглянула на Дербника.
– Я бы отправился к Огнебужским, – выдохнул он. – Дорога-то теперь открыта.
– Ошалел?! – рыкнула и с трудом сдержалась, чтобы не ударить. Схватить за кудри – и о землю-матушку. Вдруг в голове прояснится после?!
– Либо её нет на этом свете, либо она у них, – объяснил Дербник.
– Ага, и князю об этом никто не сказал, – ехидно заметила Зденка. – Подумай сам: таких гостей не прячут, особенно теперь!
Весь этот задум с поисками княжны казался бесполезным, но пойди объясни Дербнику! Нет-нет-нет, он жил с думами о Марье и не собирался сдаваться.
– Я бы вернулась в Гданец и расспросила Любомилу, – предложила она. – Ведунья видит больше нашего.
Дербника передёрнуло. Наверное, вспомнил Пугача, который нынче в милости у князя. Да и за побег не похвалят – скорее наоборот.
– Разыщем здесь ведуна, а? – задумчиво произнёс сокол. – Давай вернёмся в Хортынь.
Он собирался было подбежать к Берёзнику и заскочить в седло. Зденка успела – вовремя схватила за локоть и, оттащив в сторону, шикнула:
– Дерево у тебя вместо головы, да не Перуново, а простое! Какой ведун будет на тризну ворожить? Они ж все хмельные.
Дербника передёрнуло. Глаза, что мигом ранее загорелись от надежды, потускнели. Эх, беда-беда. Горе тому воину, который бежит следом за девкой, позабыв самое себя. И Зденка ведь не лучше. Вертится вокруг со злостью, а как отвернётся – так тоска начинает грызть.
Еле удалось уговорить Дербника, чтобы подождал и не рвался вперёд. Может, ещё объявится их княжна. Марья ведь беспокоилась о родной земле, из-за неё же полетела в Черногорье лебёдушкой, заглянула к мёртвым… А что, если мёртвые её и утащили? Не простили, что ступила в чужое княжество.
Тогда им нужен был не ведун, а волхв. Первый-то мог заглянуть в пламя да воду, расспросить землю и ветры. А волхв смотрел на изнанку полотна, что плела Мокошь-Мать. Нет, лучше сходить к обоим. Но сначала к ведуну.
Зденка повернулась к Дербнику. Того снова потянуло к хмелю. Пил да закусывал мясными пирогами возле чьей-то телеги. Девки на него заглядывались, краснели и перешёптывались меж собой. Тут-то хотелось злорадствовать: нет уж, милые, сердце сокола смотрело в сторону княжны. Другую не возьмёт.
– За леса да за поля, – затянул гусляр, присев возле широкого дуба. – пошли воины гулять, а там сеча да мечи, и земля от них кричит.
Мужики восприняли это как знак и разом сошлись в кулачной драке, оттеснив девок, детей и стариков подальше. Дербник оказался в гуще боя и, бросив вниз меч, принялся биться, словно тур2. Зденка замерла, ощутив тревогу и страх. До чего же жуткое месиво из молодцев! И все – как один – били друг друга, кто-то полушутя, кто-то – нещадно, желая выплеснуть боль. И глупый, бревноголовый сокол был как раз из последних.
– И рекой стекает кровь, поет-кормит всех ворон, – гремел голос, врываясь в драку. – Не теки, ой, не теки, воев лучше береги.
Дикая драка переходила в молитву богам. Оттого и мужики замедлились, перестав колотить друг друга. Довольные, они теперь обнимались и братались, как подобало витязям перед тяжёлой битвой. Зденка пыталась угадать среди них Дербника – да куда там: затерялся, пропал среди тел и криков. Ну то ничего, отыщется. Не помрёт же в шуточной борьбе!
Ей не помешало бы побеспокоиться о себе, ведь гадостно на душе! Мужики да молодцы сбили пыл, девки сомкнули руки и завели хоровод, причитая полупесни, полумолитвы, а Зденке чего делать? Она с охотой схватила кружку сбитня и лепёшку у купца. Хорошо хоть во время тризны снедь давали без платы. Хотя бы за это можно было поблагодарить Мирояра, который обязал народ помогать друг другу хоть в столице, хоть в глухой деревне. Впрочем, деревенские и без князя понимали: один человек поля не спашет и колосьев не соберёт, зато вместе да под песни – веселее и легче.
Зденка улыбнулась: как приятно жевать солёное тесто! Да и сбитень крепкий, славный, вроде горчит, но через миг становится так сладко, что аж зубы сводит. Правду говорят: от свежего хлеба и мёда тяжесть с плеч падает. Может, бросить всё и податься в деревню? Или к мельнику какому, чтобы месить, выпекать, мешать зёрна с лебедой от весны до весны?
Вспотевший, взъерошенный Дербник вынырнул рядом и жадно начал пить воду, черпая прямиком из лохани. Даром что её для умывания поставили! И вот как его такого оставить? Пропадёт, себя загубит из-за мнимой любви – а Зденке только и останется, что лук с тулом. И птичье тело.
– Ты права, – тяжело выдохнул Дербник. – Нам нужно найти ведуна.
– После тризны, – твёрдо напомнила она. – Хорошо, что ты голову остудил, иначе было б худо.
– Остудил, ага, – сокол горько усмехнулся. – Знаешь, меня чуть кровавый хмель не закружил. Прям как тебя тогда.