Диана Чайковская – Клятва и клёкот. Часть 2 (страница 1)
Диана Чайковская
Клятва и клёкот. Часть 2
Пролог
Хорс выглянул из-под пелены туч средь бела дня, ласково улыбнулся, коснулся заснеженных крыш с резными коньками да птицами, и спрятался за кудрявыми детьми Перуна, мол, порадовал люд – и хватит, время всё же тёмное, зимнее, беспощадное.
Хотя в этот раз всё катилось зачарованным клубком по лесу, неслось не лошадьми, а волками – туда, где княжили беспорядок и мрак. Потому что приход Мораны обернулся далеко не бедой (уж точно не для Пугача), а добром, долгожданным миром, что настал – смешно сказать – с мором, а точнее – из-за него, хвори, неведомой и беспощадной.
Перед ней склонились оба княжества, со скрипом подписав берестяную грамоту. Мирояр на вечевой степени братался с Огнебужскими, а служки осыпали их зерном и приговаривали: «Радуйтесь! Радуйтесь!»
Народ-то думал иначе: люди стояли с крапивой, шиповником, полынью, показывая, сколько горечи принесла им война и что живые соседи для них сродни нечисти. Зато чуры наверняка следили за своими родами и радовались.
У Пугача воспоминания о роде вызывали тоску. Лесные оборотни давно служили Лихославу, его Хозяйке и Лешему, переходя порой грань дозволенного. Так хотели умаслить всех и сразу, что потихоньку начали приносить в жертву плохо уродившихся младенцев, чуть позже – заплутавших людей. Тёмный народ, даром что слуги Велеса! Хотя Велеса ли? С их-то верностью темноте и колючим кустам.
«Не берёзу у нас во дворах сажают, не дуб Перунов девки обнимают, все, от малого до старшого, крапиву да шиповник милуют», – говаривала мать. Она и рассказала Пугачу о Хортыни, о Гданеце – далёких городах, где чувствовалась власть всех богов, а не одной-единственной.
Пугач сбежал, когда услышал, что в Хортынь приехал посланец из столицы, да не простой человек, а перевёртыш, Велесов слуга. Он последовал за Сытником, обрубив корни. Сам того не зная, Пугач следовал воле Тёмной Матери и шёл Её тропами, пока не упёрся лбом и крыльями в Совет.
«Сладки плоды мои, а?» – насмешливо спрашивала Морана, кончиком серпа указывая на народ, что с опасением косился на князя. А Мирояр, сгорбленный и поседевший, шёл мимо и глядел невидяще. Пугач знал: все мысли его занимала Марья, но где ж её теперь найдёшь?
Он тенью брёл за боярами и купцами, под ногами хрустели семена, а по сторонам торчали колючки из-под чужих рубах и кожухов. Как будто Гданец превратился в землю мёртвых, несмотря на пшеницу и улыбки служек. А пир и вовсе напоминал тризну. Ещё бы – дорогих гостей не пустили в терем, поставили столы в гриднице, постелили новые полавочники с багряным – обережным – шитьём.
Сперва князь не хотел пировать, но бояре уговорили, мол, надо, чтобы скрепить мир и прогнать беду подальше, а лучше – в соседнее княжество. Да и про хворь собирались поговорить, чудо-траву поискать.
Пугач усмехнулся: как только прознали о том, что случилось у сожжённой Ржевицы, сразу пошли слухи. Одни говорили: надо побольше молиться и носить щедрые дары в капище, другие – что стоит поискать чудо-траву на Купалу или отправиться в далёкие земли, где якобы сидит мудрый ворон на громадном дубе посреди моря. Да, людям хотелось найти хоть какой-то способ! Пока спасались верой в богов и чудеса, и это отчасти помогало князю.
А вот Дивосил молчал. Любомила видела его в пламени и говорила, что подъезжает к Хортыни, да только дорога нелёгкая, снежная, морозная. Скорых вестей ждать не следовало, но Пугач надеялся, верил в травника, которого отметила Мокошь. Больше не в кого.
Толпа потянулась к детинцу и принялась гулять вокруг теремов. Воспользовавшись суматохой, Пугач скрылся от чужих глаз и пошёл чёрным ходом к своей светлице, что теперь находилась неподалёку от покоев для гостей. Пусть веселятся, пьют, гуляют, а он помолится Матери да спросит Её совета.
Только Морана могла унять тревогу и успокоить. Она не обещала добра, но часто помогала понять, какой тропой идти, чтобы не напороться на ядовитые шипы или колья.
I
. Мёртвые земли
1.
В каменных сводах дышалось тяжко: смольные, холодные стены давили, сжимали за горло и не давали продышаться. А может, то была нечисть, что вилась вокруг и хватала за горло, плечи, руки, ноги, кидала из стороны в сторону или вжимала в постель, выпивая силы, точно упырь.
Поэтому Марья поднималась на самый верх и глядела на лес, которому не было ни конца, ни края. То были не дубы, не берёзы, а колючие, ветвистые деревья с вывернутыми кореньями, похожие на иву, сосну и осину разом. Ельник – иначе не скажешь, и не простой, а проклятый, ведь, кроме деревьев, больше ничего не росло – ни травинки, ни цветочка, одна земля да прелые листья кое-где.
Густые кроны упирались в серое небо. Хорс сюда не доезжал, даже плащ не виднелся вдали. Он, как и всякий бог, уважал Морану-Смерть и не смел ступить в её владения без спросу.
Посреди бескрайнего леса стоял каменный терем, всем теремам терем, побольше княжеского, с невиданными ранее крышами и узкими возвышениями, что змеями тянулись к небу и напоминали огромные когти или меч. Морана иногда появлялась, говорила с Лихославом, давала указания теням, своим верным слугам, и исчезала.
Богиня обратилась к Марье лишь однажды – когда попросила разучить ряды резов, что тянулись по стенам и лестницам терема, а после отправиться в лес и разыскать там старый дуб. Да только дуба в лесу не было, не рос он там, как всякое живое дерево. Издевалась Морана. И добавила, мол, найдёшь – сможешь уйти сама.
Не было дуба. Не мог он вырасти на мёртвой земле.
– Почему?! – едва слышно шептала Марья, когда сталкивалась с чародеем.
– Тебе надо познать Мать и дать себе имя, – спокойно отвечал Лихослав и растворялся во мраке.
Славное дельце! Безнадёжное, иными словами. Может, богине нравилось её отчаяние, может, Морана забавлялась и спасалась от тоски, а может, Марья чего-то намудрила с обрядами и ворожбой, не в том месте перешла реку Смородину, вот и наказали. Если бы только сказали правду!
Ветер прошёлся по бескрайнему лесу. Заскрипели ветви, загудела и завыла нечисть, что жила внутри деревьев. Волна воздуха вдарилась о каменные ворота и разлетелась лоскутками, оставив отголоски жизни. Быть может, то был Стрибожий слуга? Пришёл к Моране погостить да поговорить, донести последние вести.
Марья медленно вдохнула, пытаясь уловить знакомый запах. Но ничего. Всё та же горечь, которую испускали корни. Позабыли о ней боги. Вырвала Мокошь-Матушка нитку горе-княжны из своего полотна, отдала в руки жестокой сестре. Не по воле ли самой Марьи богиня сделала это?
«Не томи себе душу», – она покачала головой и, ещё раз окинув взглядом чащу, пошла вглубь терема, в пылающие резами и каменьями светлицы. У Мораны даже сплетение лестниц напоминало сокровищницу заморских князей. Такое богатство Моровецким и не снилось! Цепочки золотистых чар оплетали червонные, смарагдовые, сизые кружева. Наверное, целое княжество можно было взять, забрать, как ткань у купца.
Но что Марье те каменья, когда всё вокруг – мёртвое? Ни одной живой души, кроме чародея, да и тот запропастился невесть куда. Небось ушёл чёрные дела творить или с нечистью по чаще гулять, упиваться игрищами, как бояре – мёдом и квасом.
– Знаешь, – из тени показался Лихослав, – резы – то как зори над рекою.
Она вздрогнула. Казалось, чародей вился вокруг неё злым зверем и злорадно ухмылялся, мол, попробуй пустись в бег – и поглядишь, что я могу.
Пребывание в доме Мораны сказывалось и на нём: щёки стали ещё бледнее, да и сам он напоминал мертвеца гораздо больше, чем в Хортыни. Среди людей, на живой земле хотя бы огонёк мелькал, тело согревал, а тут – будто выпили разом.
– Деревья и земля тут тоже как зори, да над той же рекою, – продолжал он вкрадчивым голосом. – В сплетения гляди, княжна, не в знаки.
– Что же у тебя, язык отсохнет, раз правду скажешь? – шикнула Марья. – Сколько можно загадки загадывать?!
– Тебе жизнь спасаю, не себе, – Лихослав пожал плечами и отступил в тень.
Ах, как захотелось накинуться да исколоть его, раскроить, залезть в самое нутро и посмотреть: осталось ли там чего человеческого или нет. Да только поздно – исчез чародей, растворился среди полумрака, оставив её наедине с защитными заклятьями. Они напоминали ей о волхвах и капище. Старцы выцарапывали их вокруг кумиров и следили, чтобы заклятье ложилось ровно, без прорезей и дыр меж резами.
Резы, обнимавшие лестницу, рассказывали о сотворении мира, о Древе, в чьих корнях находились земли Мораны, о Хорсе и Дажьбоге, которые шли по небесам рука об руку и изредка цеплялись за кроны – белоснежные облака, созданные Перуном; о полотне, что ткала Мокошь, и серпе её сестры. Чем дольше Марья всматривалась, тем сильнее подмечала незнакомые линии, а ещё были и двойные – те, что выглядели одинаково, да менялись из-за знаков рядом.
Вот сиди и думай: то ли ровная, ясная цепочка, то ли непонятная, невиданная, как болотное дно. Марья коснулась её рукой и ощутила, как текут слова рекой из самого Ирья, вьются ниточкой, что протянула Мокошь. Не это ли тонкий мост между княжеством Мораны и миром живых? Каменья-то тоже хороши и дивны, да только холодные, безжиненные. Уж за них-то точно цепляться не стоило.