Ди Темида – Peligroso (страница 9)
Кулисы разделяют меня и зрителей, но я слышу шум в зале, чувствую энергию людей, и эта мощь проникает в каждую клеточку. Встаю на свою метку, жду команду режиссера, и в ожидании, пока кулисы поднимут, понимаю: огонь во мне не просто горит. Он рвется наружу. И сегодня я заставлю каждого зрителя гореть вместе с собой.
Глава 4.
Агилар
– Не могу поверить, что ты настолько скучно оделся, что буквально не вписываешься в этот великолепный интерьер, – окинув меня нарочито оценивающим взглядом сверху-вниз, говорит Амадо, когда мы оказываемся в холле театра.
– Оставил сияние тебе, – ответив ему не менее скептическим взором, ухмыляюсь я.
Ну конечно. Его черный пиджак, отделанный золотом, против моего классического темно-синего. Про остальные детали молчу. Когда-нибудь Амадо поймет, что тряпки не самое важное в жизни. Хотя, признаться, я думал, это
Судя по медленно собирающейся толпе, будет аншлаг.
Проходим немного вглубь, и Амадо останавливается у афиши в золотистой рамке.
– Бо-о-онита30! – но я не обращаю внимания ни на него, ни на его причитания, перешедшие после в восхваление каких-то там архитектурных решений и золотых вензелей.
По мне, театр как театр. Да, красиво. Да, позолота и бархат.
Достаю из кармана смартфон, планируя набрать Рауля, как вдруг все-таки замечаю его среди нарядных зрителей. Он машет рукой и пробирается к нам.
Рауль Родригес, низкорослый и довольный упитанный мужчина с идеально выбритыми щеками и вьющимися, как у меня, волосами, – кандидат в мэры Гуанахуато, который пару раз обращался за отмыванием доходов через драгоценные камни. Я знаю, чего он захочет сегодня: поддержки на выборах, которую я могу дать через своих знакомых в разных отраслях и горнодобывающего, и ювелирного бизнеса. А верхушка, тем самым, привлечет голоса простых избирателей, работающих и в шахтах, и в лабораториях по выращиванию камней, и в офисах, и в поставках. Гуанахуато был основан в тысяча пятьсот сорок шестом году вице-королем Антонио де Мендосой и назван «Королевские Шахты Гуанахуато»: голоса простых рабочих и шахтеров здесь в политике – превыше всего и по сей день.
Я же… тоже планирую кое-что забрать с сегодняшней встречи.
Взглянув на стоящего рядом Амадо, который все еще восхищенно озирается, коротко бросаю ему, пока Рауль идет в нашу сторону:
– Без всяких глупостей и комментариев невпопад. Говорить буду я.
– Да помню, помню, что я – лишь твое прекрасное приложение в этот вечер за неимением девушки, – язвительно отбивает Амадо, тут же приняв более серьезный вид, как только замечает Рауля.
Скрываю за кашлем смешок: как бы он не желал меня подколоть в этом вопросе, не получится. С женщинами у меня всегда было в порядке, но в последний год я сторонился длительных отношений.
Некогда…
– Агилар! – восклицает Родригес, сокративший до нас расстояние. – Рад встрече!
– Добрый вечер, Рауль, – протягиваю своему визави ладонь и представляю Амадо.
Они обмениваются короткими вежливыми приветствиями, и Рауль отдает нам билеты и программки.
– Пройдемте в ложу: у нас как раз есть время, чтобы решить все вопросы до того, как начнется представление.
– Конечно, – скупо улыбаюсь, и мы следуем по лестнице наверх.
Мирюсь с тем, что придется смотреть выступление. Лучше бы вернуться домой и запереться в кабинете: неприятностей и свершившихся напастей в делах столько, что дышат в спину. Заодно бы заново погрузиться в подготовленные юристами документы Азора перед скорым УДО, хоть я в этом ничего особо и не смыслю. Просто так становится как-то немного спокойнее.
– Надеюсь, вы предвкушаете «La Revolución» так же, как и я, – кряхтит Рауль, пропустив нас в ложу первыми, и я кидаю предупреждающий взгляд на Амадо.
Тот проводит пальцами по губам, как будто закрывает зип-пакет: мол, молчу, молчу. Зная его любовь ко всему творческому, может зацепиться языками с Родригесом, а я хочу побыстрее покончить с разговорами.
– Спасибо, что пригласил нас сегодня, – деловито отвечаю я, ловко съезжая с темы, и мы втроем усаживаемся в полумраке верхней ложи. Амадо садится позади меня, что-то тихо напевая себе под нос. – Но если ты не против и у нас как раз есть время, я бы предпочел обсудить не постановку, а текущие дела.
– Конечно-конечно, – важно надувшись, тут же отвечает Рауль и на всякий случай озирается. Вокруг, в соседних ложах открыто тянущегося вдаль балкона, который опоясывает сцену сверху, пока никого. – Я хочу обсудить с тобой предстоящие… выборы.
Бинго.
Расслабленно откидываюсь на стуле и коротко, одобрительно киваю. Рауль нервничает и постоянно озирается: несмотря на мою не такую уж и запятнанную –
Меня это в целом устраивает: догадываюсь, какое могу производить впечатление. Но тогда… Зачем было назначать встречу на столь людном мероприятии, если я предлагал вип-комнату в ресторане?
Черт поймет этих переобувающихся политиков.
Рауль вынимает салфетки из кармана и принимается вытирать вспотевшее лицо, пока разъясняет мне, что к чему. Заканчивает как раз к моменту, когда свет постепенно приглушается, а шум зрителей в партере затихает.
– Мне потребуется ответная услуга, Рауль, – наклонившись немного ближе, чтобы не звучать слишком громко в воцарившейся тишине, прямо отвечаю я.
– Какая? – заинтересованно откликается он, взволнованно смотря то на занавешенную сцену, то на меня.
– У тебя есть связи в Веракрус, не так ли?
– Д-да.
– Помоги мне выяснить детали по одному дню, но так, чтобы об этом не узнал картель Дуарте. И считай, голоса у тебя в кармане.
Тьма полностью окутывает зрителей, а софиты направляют на сцену. Выжидающе наблюдаю за изменившимся в тенях лицом Рауля, от которого жду ответ, надеясь, что он поступит до того, как начнется музыка.
– Хм… Я попытаюсь, Агилар… Но ничего не обещаю.
– Тогда, – опускаю взгляд на брошюру, хотя в темноте уже ничего и не разглядеть, и нарочито тяжело вздыхаю. Затем поднимаю глаза на сцену, ощущая, как Рауль рядом завис в размышлениях: – Ничего не обещаю и я.
Гремят барабаны.
Слышу, как восторженно вздыхает Амадо сзади.
Представление начинается, и я мастерски делаю вид, что интересуюсь происходящим на сцене. На деле же отсчитываю про себя до десяти, прикидывая, на какой цифре Рауль передумает.
– Хорошо. Убедил. Разузнаю, что требуется, – сдается он на цифре семь моего внутреннего счета, и я скрываю торжествующую улыбку в полумраке.
– Вот и чудесно, – выдержав паузу, говорю тогда, когда музыка чуть затихает и на сцене появляются танцоры. – Тогда остальное обсудим после твоего «La Revolución».
Родригес стремительно кивает, и я замечаю, как он вцепляется в перила балкона и чуть ли не вываливается, настолько пристально смотрит за представлением.
Не знал, что он такой фанатичный знаток.
Я же достаю смартфон, понижаю яркость экрана и принимаюсь отвечать на письма. Не замечая, сколько так проходит времени, пока вокруг грохочет мощная торжественная музыка. В какой-то момент получаю толчок в бок от Амадо, о котором ненадолго забыл, углубившись в дела.
– Ты бы взглянул, сеньор Многозадачность, – насмешливо шепчет он, вытянув лицо в проходе между стульями. – Пропустишь то, о чем будешь жалеть.
Слышу похабные намеки в его голосе, но не оборачиваюсь. Рауль, не двигаясь, тоже поглощен спектаклем. Вздохнув, следую совету брата и блокирую смартфон. Посмотрю минут десять, ладно, потом уйду в коридор под каким-нибудь предлогом.
Поднимаю взгляд.
Секунда, другая…
Вижу на сцене девушек-танцовщиц, облаченных в национальные костюмы. У некоторых – патронташи через плечо. Воинственные кличи. Яркий грим. Эффектно.
Но вдруг…
Я замечаю
Первое, что чувствую – как сердце как-то особенно тяжело осуществляет удар. Второе: тело каменеет, будто попало под чары.
В центре сцены в яростном и живом танце выступает девушка, чьи волосы кажутся темнее ночи в Соноре31. Даже с такого расстояния излучаемый танцовщицей пыл будто доносится волнами до нас. Отрывисто вздыхаю.
Чувствую себя так, будто и меня она затянула в показываемую историю, о которой я ничего не знаю. Ее движения то резки, то изящны, но каждое – с такой отдачей, что перехватывает дух.
Черт возьми…
Я и не замечаю, что до конца выступления больше не пытаюсь брать смартфон в руки. Что слегка приоткрываю рот, иногда забывая о нормальном дыхании. Что зрение сужается лишь до ее фигуры в красном платье, которое вспыхивает пламенем на каждом движении, и я больше не вижу никого. Ничего.
Кроме страстного танца.