Ди Темида – Peligroso (страница 8)
– Ты будешь танцевать в красном? – вдруг спрашивает Хавьер, не отрывая взгляда от террариума.
– Не только, – с улыбкой отвечаю я. – Моя партия «Аделита»29. Куртка будет красная. Еще юбка-брюки. И высокие сапоги. Одежда будет красного, черного, белого и цвета хаки. А потом будет красное платье. В финале, как метафора жертвы, любви и борьбы.
Хавьер молчит. Потом, не спеша, произносит:
– Красный – хороший цвет. Он виден издалека.
– Да. Мне тоже нравится.
– Ты будешь в центре?
– Да, Хави. Я – ведущая.
– Я помню. Мы с мамой смотрели видео. Ты хорошо танцуешь.
– Спасибо, – искренне благодарю я, зная, сколько сил ему стоит этот диалог. Сколько внутренних усилий он прикладывает, чтобы выйти из своего мира для меня.– Ты очень внимательный, Хави.
На это он не отвечает.
Не кивает.
Просто медленно возвращается к террариуму, к своей черепахе, к ритму, который понятен только ему.
А я сижу рядом.
Молчу.
Снова.
Как сотни раз до этого.
Ценя эти моменты, но и ненавидя боль, которую эти встречи наносят.
***
Возвращение в Гуанахуато каждый раз вызывает у меня противоречивые ощущения. Это город, где поженились мои родители, где родился Хавьер, где, по первоначальному замыслу, должна была пройти и моя жизнь. С одной стороны, он связан со мной семейной историей, с другой – я чувствую себя здесь скорее гостьей, которая знает о нем лишь от других людей. Гуанахуато будто бы одновременно мой и не мой. И это все еще сбивает меня с толку.
Невольно, идя по его улочкам, я представляю, какой могла быть моя жизнь тут, если бы отец не потребовал уехать. У меня, наверное, была бы своя квартира, а не съемная на Ла Альенда. Но, наверное, я бы сейчас не шла в театр Хуареса на репетицию. Мама всегда поддерживала мое увлечение, помогала с подготовкой к выступлениям, тратила время и деньги. Отец же не придавал этому значения, пока хобби не стало претендовать на карьеру.
К тому времени, как он попытался вмешаться, его влияние на мои решения уже было минимальным. К счастью, уже тогда он потерял право даже просто советовать мне.
Я радуюсь, что решила пройтись до театра пешком. Расстояние небольшое – как раз чтобы не устать перед репетицией. А мне нужно это время, нужно пройтись по городу, рассмотреть его детали: выщербленные камни мостовой, балконы, увитые цветами, услышать разговоры прохожих. Будто бы в этих улочках, в архитектуре, в самой атмосфере я смогу увидеть историю той жизни, которую могла бы прожить, но не прожила.
Иду по узким каменным улочкам, спускающимся к центру. Воздух пахнет пылью, жареными специями из уличной лавки и легким ароматом цветов. И вот он – Театр Хуареса. Пыльно-розовый с оттенками терракотового, строгий. Колонны из белого камня обрамляют фасад. Два бронзовых льва сидят по разные стороны лестницы, будто бы стражи. На миг останавливаюсь у подножия ступенек. Представляю, как театр будет выглядеть вечером: в теплом свете прожекторов, принимая гостей. И от этого захватывает дух.
Без спешки поднимаюсь, захожу внутрь и сразу вижу афишу с моей фотографией. Я – в красном платье, стою спиной, оглядываясь через плечо, рядом со мной труппа в костюмах сольдадеров. Опускаю взгляд на название балета «La Revolución», а потом на свое имя на афише – Ариэла Эрнандес.
Имя. Так меня называет мать, поэтому я и выбрала его для псевдонима. В благодарность за всю ее помощь и поддержку.
Фамилия – одна из самых распространенных, как юношеская попытка послать отца. В конце концов, раз он хотел сделать из своей семьи призраков, то и фамилия не должна быть говорящей. А наша в определенных кругах могла сказать многое.
Может, поэтому я и сделала успешную карьеру, рассказывая чужие истории в танце? Когда к своей столько вопросов, а сама ты постоянно хочешь то сбежать от прошлого, то принять его, начинаешь хвататься за все возможные судьбы, жадно впитываешь всю информацию, эмоции, ища ответы и подсказки, чтобы разобраться в себе.
– Ари? Привет, – голос Рамоны выводит меня из задумчивости.
Она бросает взгляд на афишу, улыбается теплой, искренней улыбкой, без тени зависти.
– Ты на ней – настоящая красотка. Понимаю, можно стоять и смотреть часами, но, может, пойдем уже на репетицию? – с легкой иронией добавляет она, и мы обе смеемся. Я даже немного расслабляюсь. Рамона одна из немногих в моей жизни, кто потянет на звание подруги. И она права. Я киваю ей, поправляю спортивную сумку и иду. Время возвращаться в ритм.
***
Сцена Театра Хуареса подо мной твердая, чуть теплая от прожекторов. Воздух густой, пропитан запахом пота и лака для обуви. За кулисами тишина. Мы не шумим. Не разговариваем. Мы уже в образе.
И уже немного устали.
– Последний прогон, – говорит Алехандра, наш режиссер. – Финал.
Все взгляды тут же переключаются на меня. Киваю, давая понять, что готова. Звучит первый аккорд – глубокий удар барабана. Я стою спиной к залу, в красной юбке поверх боди. Ткань развевается при малейшем движении и напоминает мне пламя. Вспоминаю платье, которое надену вечером. Это не просто костюм. Это – память. О тех, кто шел вперед, несмотря на страх. О тех, кого стирали жестче, чем меня.
Поворот. Медленный, как воспоминание. Руки вверх, будто держу знамя, которое никто не осмелился поднять. Музыка нарастает. Ритм как сердцебиение армии. Начинаю двигаться. Не танец. Шаг. За шагом. Как по полю боя.
Мои движения не изящные, а жесткие, резкие, точные. Это не романтика. Это – памятник. Каждый прыжок – выстрел. Каждый поворот – как поворот судьбы. Я – не танцовщица. Я – свидетельница.
В финале – соло. Я одна. Зал погружен во тьму. Только луч света, как цепь патронов, ложится на сцену. Падаю на колени. Не от боли. От скорби. Потом медленно встаю, поднимаю руку и раскрываю ладонь. Как будто отпускаю кого-то. Или прощаю.
Последний аккорд. Замираю. Грудь тяжелая. Дышу глубоко. Не от усталости. От наполненности.
– Стоп, – командует Алехандра. – Ариэла, это было… мощно. Как всегда.
Опускаю руки. Не улыбаюсь. Возвращаюсь в реальность.
Это не просто репетиция.
Каждый мой танец – дань памяти.
За Хавьера, которого никто не видит.
За мать, которая молчала.
За отца, который причинил всем нам столько боли.
За себя – ту, что выжила и вырвалась из замкнутого круга безмолвия.
– Спасибо, – благодарю я и тянусь за бутылкой.
Вода утоляет жажду, но не гасит эмоции. В последнее время я слишком много думаю. Фантом отца на каждой встрече с Хавьером, узкие улочки Гуанахуато, по которым я когда-то должна была ходить как дома.
И эта смесь чувств из гнева, боли, тоски, даже странной привязанности к тому, что было уничтожено, пугает меня.
Не потому, что я не могу с ней справиться.
А потому, что даже не хочу бороться.
Словно какой-то акт самоуничтожения: сгореть дотла, чтобы потом возродиться вновь.
***
После репетиции напряжение не отпускает. Наоборот, заставляет гореть ярче. Сижу в гримерке, одна. Свет над зеркалом резкий, но я не отвожу взгляд.
Первый акт «La Revolución».
Напоминаю себе, что я – Аделита.
Женщина, которая прошла через многое. И сейчас должна об этом рассказать без слов.
Поправляю грим: тени под скулами – чтобы лицо стало жестче, резче, как будто высечено из камня. Черная подводка – четкая, без дрожи. Красная помада – последний штрих. Наношу ее медленно, настраиваясь на танец.
Потом – костюм.
Красная куртка с позолоченными пуговицами, пояс с имитацией патронов, юбка-брюки цвета хаки. Обувь – сапоги до середины икры, начищенные до блеска. Каждая деталь – не украшение, а символ. Запах лака, косметики, дезодоранта – все смешивается, но я стараюсь абстрагироваться.
В голове – ритм барабанов, шаги, крики, которых нет.
Закрываю глаза, делаю глубокий вдох, медленный, до предела. Выдыхаю, будто сбрасываю с плеч все, что было до этой секунды. Встаю. Тихо, уверенно пробираюсь на сцену.