Ди Темида – Peligroso (страница 7)

– Он и Библию под себя подмял! Библию! Глянь на него!

И его интонация выходит настолько драматичной, настолько с надрывом, настолько эмоциональной, что первым не выдерживает Азор. К его грубому хохоту в конце концов присоединяюсь и я, и в итоге и сам Амадо, и добрую минуту мы пытаемся прийти в себя, пока попеременно давимся смехом.

Это прогресс.

Серьезный прогресс.

Ловлю себя на мысли, что хочу чаще видеть нас троих такими. И когда в таком состоянии нас застают вошедшие после стука в дверь юристы, понимаю, что в этот раз точно сделаючто угодно, лишь бы Азор наконец-то вышел из заточения.

Глава 3

9 мая 2018

Пуэрто-Вальярта

Габриэла

Федеральная трасса 200 вдоль Тихоокеанского побережья, наконец, дает мне немного передышки после всех этих пробок в Пуэрто-Вальярте. Город сегодня был, как всегда, оживлен – туристы, суета, светофоры, бесконечные повороты по узким улочкам… А ведь еще даже не начался туристический сезон. Будь моя воля, я бы уехала и не возвращалась туда, но к северу от этого ненавистного уголка вечного праздника отдыхающих находится причина, по которой не могу просто вычеркнуть этот городишко из жизни.

Зато как только выезжаешь из него на окраину Марина-Вальярты26, все меняется. Дорога раскрывается – широкая, ровная, как будто ведет не просто вдоль побережья, а сквозь время. Невольно вспоминаю, с каким удовольствием уезжала в Мехико в восемнадцать, когда прошла конкурс на поступление в Национальную школу народного танца27. С каким наслаждением сбегала из этого туристического городка, в котором, по воле отца, мы с матерью и братом должны были превратиться в призраков – молчаливых и невидимых.

В «Школе», сменив обстановку, вкусив другую, ужесвоюжизнь, я наконец, смогла гореть. И это был опьяняющий глоток свободы после восемнадцати лет пряток.

Тогда я поняла, что было и есть что-то мерзкое, что-то издевательское, какая-то чертова злобная ирония в том, что нам велели жить тихо в городе, кишащем туристами, которым дано право приезжать, уезжать и жить, как вздумается, пока матери приходилось отчитываться за каждый шаг, а в затылок дышали «цепные псы» отца, следящие за нами и готовые убить любого.

Думаю об этом и чувствую, как гнев рвется изнутри с той же яростью, что и тогда. Десять лет. Почти целое проклятое десятилетие. А он все здесь – не угас, не остыл. Живет во мне, как зараза, как токсин, отравивший кровь.

Но сейчас не время.

Делаю резкий вдох. Не для спокойствия, а чтобы сдержаться. Чтобы не взорваться. Не убить себя своим же собственным ядом.

Делаю более спокойный выдох.

Слева – океан, то лазурный, то темно-серый, в зависимости от света. Справа – зеленые склоны, покрытые сухими кустарниками и кактусами.

Ветер врывается в салон, пахнет солью и пылью. Музыка тихо играет на фоне, но я ее почти не слышу – слушаю дорогу. Ее ритм. Шум шин по асфальту, редкие гудки, мотоцикл, который пролетает мимо. Здесь нет излишней суеты. Не надо ждать, пока турист перейдет дорогу с коктейлем в руке. Не спасение, конечно, но хотя бы передышка.

А она мне нужна. Поскольку через пятнадцать минут я оказываюсь в пункте назначения: частном медицинском центре, обосновавшемся у подножия холмов, за густой зеленью пальм и кактусов.

Все здесь в тон: чистые линии белых стен, светлые двери, одежда персонала. Но главное: тишина, не нарушаемая ни сиренами, ни криками.

Мои действия доведены до автоматизма: парковка, несколько секунд с закрытыми глазами. Вдох. Выдох. Попытка сбросить гнев, как старую кожу. Секунда, другая, и на меня в зеркало смотрит лицо, готовое к встрече. Выхожу. Спина прямая. Взгляд – спокойный. Ни следа бури, что бушует внутри.

Оказавшись в центре, перекидываюсь парой слов с администратором за стойкой: сегодня там Мария. И без проблем иду к жилому корпусу. Нахожу нужную дверь. И, как всегда, прежде чем постучать, на мгновение замираю, глядя на табличку с именем:«Хавьер Сальсеро». И пусть я делала так сотни раз, меня все еще постоянно сковывает легкий страх от мысли, что я почувствую сегодня, когда увижу брата.

Синдром Аспергера28 ему поставили в четыре года, мне же было месяцев десять. Я не знаю времени, когда он был «как все». Для меня его особенности были нормой. Но чем старше я становилась, тем яснее видела: мир не делал для него поблажек. Хавьер не вписывался. Никогда. Нигде. И это причиняло боль.

Его обижали дети, из-за чего он все время проводил с няней или в специальных центрах.

От него откупился собственный отец.

А мама… Знаю, она любит его всем сердцем. Но любви не всегда хватает. Она устала. Очень. И за это я ее не виню. Понимаю – это тяжело.

Подношу руку к двери, сжимаю кулак. Готовлюсь постучать. И в этот миг спрашиваю себя, будто бы это реально поможет мне подготовиться:что именно сегодня?

Прилив нежности? Горечь от мысли, что его жизнь проходит в стенах этого центра, в ритуалах и расписании? Или раздражение, когда он снова начнет с мучительной точностью описывать, как вчера заваривали чай?

Стучу.

И в очередной раз понимаю: я не виню мать за то, что ей нужны были передышки, и она пользовалась теми возможностями, которые у нее были. Каждому нужен выход.

Но я виню ее за то, что она позволила отцу стереть Хавьера. Не сражалась. Не сказала:«Это твой сын. Он имеет право на уважение. На место в этой семье».

Захожу. Хавьер даже не оглядывается. Сидит на корточках у террариума и внимательно наблюдает. В светлой футболке и шортах он почти сливается со стенами комнаты. Только черные кучерявые волосы, густые, необузданные, выдают его. Пора бы его подстричь. Но, конечно, он не даст. Для него парикмахер – враг. Второй после шумных лифтов.

– Привет, Хави, – здороваюсь, подходя ближе.

Он не отвечает.

Его взгляд прикован к этой проклятой среднеазиатской черепахе – серой, медлительной, с панцирем, будто выкованным для древнего рыцаря. Ради нее пришлось пойти на сделку с администрацией и сделать пожертвование, чтобы они закрыли глаза на питомца. Я же теперь знаю о ней все: от оптимальной температуры в террариуме до точного количества листьев салата в день. Потому что Хавьер повторяет. Каждый раз. С одинаковой интонацией. С одинаковой точностью.

И я слушаю, понимая, что это, наверное, крайне важно в его «особом внутреннем мире» – как пишут авторы книг, которые я прочла вдоль и поперек. И надеюсь, что когда-нибудь эти знания помогут лучше его понять.

– Привет, – наконец здоровается Хавьер.

Улыбаюсь ему и присаживаюсь рядом, на пол. Не пытаюсь обнять, не трогаю. Просто сижу. В его пространстве. По его правилам.

– Как она сегодня? – спрашиваю, глядя на все еще безымянную черепаху. За три года Хавьер так и не дал ей имя.

– Температура 28,4. Влажность в норме. Сегодня съела один лист салата и дольку огурца. На этой неделе еще не было огурца. Не пила после 2:32, – без запинки отвечает он, как будто зачитывает отчет.

Киваю, будто это самая естественная в мире беседа.

– Хорошая черепаха, – говорю, глядя в глаза Хавьера. Его взгляд спокойный, ясный. А глаза очень похожи на отца: темные, с пушистыми ресницами.

И в этот момент ненависть к отцу вспыхивает с новой силой.

Он даже не знает, что эта чертова черепаха – все для Хавьера в этих стенах.

Не знает, как он может часами сидеть и следить за каждым ее движением.

Не знает, потому что ему плевать.

Потому что он стер нас.

Стерего.

Словно сын, который не вписался в его представление о «нормальной сильной семье», просто перестал существовать.

Но сейчас не время.

Резко вдыхаю, чтобы подавить то, что рвется наружу: крик, желание разнести все к чертовой матери. В такие моменты даже радуюсь, что брату тяжело считывать чужие эмоции, и продолжаю, спрашивая нечто более важное:

– Послушай, Хави. Помнишь, я говорила, что у меня начинается новый сезон?

– Да, – сразу отвечает он. – Ты обещала заехать перед ним. И заехала.

– Спасибо, что помнишь, – благодарю я. – Просто хочу напомнить, что какое-то время стану реже приезжать. Будем общаться снова по видеосвязи.

Он не отвечает. Только пальцы его правой руки начинают чуть покачиваться на колене. Ритм, который я знаю. Тревога.

– Какое время? – спрашивает он.

– Послезавтра у меня выступление. Большой вечер. В Гуанахуато.

Он кивает.

– Но я постараюсь приехать на следующий день. После премьеры у меня будут выходные. И к тебе собирается мама. Не забудь поздравить ее в субботу с днем Матери.

Еще мгновение, и Хавьер смотрит на меня. Не в упор, но достаточно, чтобы чувствовать, как его напрягает слово «постараюсь».

– Хорошо.

Он не уточняет. Ничего не спрашивает. Просто принимает.

Но я вижу, как его пальцы замедляют покачивание. Тревога не исчезает, но немного стихает. Хавьер доверяет мне, и это радует. В настоящем это самое важное.

Минуты тишины идут. Я так и сижу рядом. Тоже молчу. Смотрю на черепаху, которая просто лежит, не обращая на нас внимания.