Ди Темида – Peligroso (страница 14)
– Конечно, – отвечаю я, уступая место медсестре, которая уже подошла и, как всегда, сопровождает его для этой особой миссии.
Как только они исчезают в коридоре, поворачиваюсь к маме и внимательно смотрю на нее.
Тогда и понимаю: она не просто устала.
Она напряжена. В глазах – тревога, которую она старательно прячет.
– Не хочу быть грубой, – говорю тихо, – но за мороженым мы это точно не обсудим. Что происходит?
– Твой отец в последнее время… сам не свой, – сразу отвечает мать, беря меня под руку. Мы медленно движемся по коридору.
– Это я уже заметила. Но что конкретно? – интересуюсь, пытаясь понять, как сильно его дерьмо в очередной раз навоняет в моей жизни.
– Ходит на взводе, жалуется на какую-то ситуацию с какими-то изумрудами. Мол, в чем-то теряем деньги. Ты же знаешь, он мне ничего толком не говорит, но и эмоции при себе держать не может.
– При всей его склонности к многословию? – сухо усмехаюсь я. – Он обожает слышать собственный голос – это факт. И все преподносит так драматично, будто снимается в дешевой мыльной опере.
Не удерживаюсь от насмешки, но мама на нее не реагирует. Напротив, становится серьезнее. Мы останавливаемся у комнаты отдыха, и мать смотрит на меня твердо, почти настороженно.
– Сейчас не тот случай, – четко говорит она, почти жестко. – Он действительно раздражен. И я не понимаю, насколько все серьезно.
– Ладно, – поднимаю руки в шутливом покорном жесте. – В любом случае мне плевать. Мы все сделали свой выбор. Он, видимо, расплачивается за собственный.
Проходим в комнату, усаживаемся за небольшой стол у французского окна, где обычно играют в настольные игры.
– Думала, ты обрадуешься его неудачам, – вдруг усмехается мама.
Ее слова касаются чего-то глубокого, спрятанного. Было время, когда это действительно радовало бы меня – каждая его ошибка, каждый провал. Но сейчас… сейчас это просто не задевает.
– Я не из тех, кто радуется чужим несчастьям. Даже его, которого, честно говоря, ненавижу. Просто, возможно, карма наконец-то начала работать. И все.
Говорю спокойно. Без злобы. Без боли. Просто констатирую.
И тут замечаю Хавьера. Он идет по коридору с медсестрой. В ее руках поднос с мороженым, а в его – букет: корзина гортензий, о доставке которой я позаботилась заранее.
– А сейчас, – добавляю, мягко улыбаясь, – напомню, что мы Сальсеро. И к нам идет именно Сальсеро, который больше достоин внимания, чем отец.
Мама смотрит с пониманием и странной горечью, а потом переводит полный любви взгляд на Хавьера.
А я ловлю себя на мысли, что в глубине души мне искренне жаль, что ее брак так сложился. Отец не только провалился как родитель, но и как муж. Знаю, что он изменял матери. Знаю, что ее раздражала какая-то женщина. Я всегда думала, что она была любовницей отца, но в этой истории было что-то более сложное. Горько посмеявшись, мама однажды дала понять, что это была не девица, с которыми забавлялся отец время от времени. Ту, кажется, он так и не получил. Но подробности я никогда не выпытывала.
Не понимаю, чего ему не хватало в маме. Даже сейчас, в пятьдесят, она выглядит моложе своих лет – ухоженная, сдержанно элегантная. В молодости она была настоящей стихией: шелковые ткани, открытые плечи, обтягивающие платья, которые подчеркивали каждую линию, броские украшения. Сейчас ее темные волосы чуть ниже плеч, стиль стал проще, сдержаннее – но красота никуда не делась. Просто стала глубже. И глупой мама никогда не была.
Наверное, их брак наложил на меня отпечаток. Самые долгие отношения в моей жизни продлились около двух лет, пока я училась в Мехико. И когда встал выбор: семья или карьера, я выбрала второе, потому что это приносило больше чувства безопасности, чем брак.
Были и другие стоящие романы, но там повторялась эта история. Как только все становилось серьезнее, как только речь заходила о знакомстве с родителями или следующем шаге, волна горечи накрывала и… все как-то само сходило на нет. Ни в ком я не была уверена до такой степени, чтобы начать думать о совместном будущем. Никто, ничья любовь не смогли внушить доверия так сильно.
Хавьер неуклюже поздравляет маму с прошедшим днем Матери, но каждое такое проявление социальных навыков искренне радует и ее, и меня. И еще пару часов мы просто общаемся. И на это время я забываю обо всем.
***
– Он сегодня молодец, – говорю я с теплым воодушевлением, когда мы выходим из центра. – Теперь моя очередь поздравлять тебя.
– Ариэла… – театрально вздыхает мама. – Я же говорила, что ничего не надо.
– Ничего не знаю, – парирую я. – Смотри, какие у тебя сегодня молодцы дети: Хавьер постригся, я приехала с твоим водителем. Так что ты не имеешь права отказаться от ужина. Энчилада, «Маргарита» – и все это в моем прекрасном обществе.
Я слегка наклоняюсь к ней, изображая соблазнительный тон:
– Представь: сочное мясо с перчинкой, тертый горячий сыр, томатный соус, хрустящие кукурузные лепешки… А потом – ледяная «Маргарита», чтобы погасить жар. И все это в компании любимой дочери.
Мать смотрит на меня с наигранным упреком, но не может сдержать улыбки. Берет под руку.
– Пойдем, искусительница моя. Мужчины, наверное, и вовсе теряют шанс на сопротивление.
– Скоро узнаем, – загадочно отвечаю я, вспоминая вечер в театре. – Один уже появился на горизонте.
Меня прерывает подъехавшая машина. Водитель выходит, и я замечаю кобуру, едва прикрытую расстегнутой рубашкой.
– Расскажешь? – тихо спрашивает мама.
Перед нами открывают дверь, и я невольно делаю шаг назад, когда охранник оказывается слишком близко. Мама все понимает: пропускает меня вперед, а сама грациозно садится рядом.
– Рано еще рассказывать, – честно отвечаю я. – Да и не о чем пока. Но я немного заинтригована.
Она кивает, как всегда, не давит. Называю адрес, и мы трогаемся в путь.
В машине тишина, никаких личных разговоров. Старая привычка. Еще с детства у меня в голове засело: каждый такой «водитель» – не просто шофер, а глаза и уши отца. Лучше не рисковать.
В тишине проверяю телефон. Сообщений нет.
***
– Это еще что, Ариэла? – с легкой улыбкой и лукавым прищуром спрашивает мама, глядя на группу музыкантов, пробирающихся между столиками.
Мы сидим в небольшом ресторане – не туристическом, а настоящем, местном. Здесь пахнет тушеным говяжьим сердцем, копченым чили и свежеиспеченной тортильей. Стены выкрашены в теплый терракотовый, на полках глиняная посуда ручной работы, а на потолке, как гирлянды, свисают красные и зеленые перцы. У стойки бармен режет лаймы, а из радио в углу доносится приглушенный голос какого-то мексиканского певца.
Когда появляются мариачи – в черных костюмах, с глянцевыми сомбреро и блестящими инструментами – в воздухе сразу возникает что-то торжественное, почти священное. Люди улыбаются, кто-то уже достает телефон, чтобы записать момент.
А еще все вокруг видят, что я не поздравила маму вчера. А значит, сегодняшний ужин – не просто традиция. Это исправление.
– Какой день Матери без мариачи? – отвечаю я, отпивая глоток «Маргариты», холодной, с легкой горчинкой соли и цитруса. – Не мне же петь. Я хороша в танцах, но не в пении.
Мать на мгновение задумывается. В ее глазах – тень улыбки, воспоминание. Наверное, вспоминает, как я в десять лет, с красными от стыда щеками, пыталась исполнить «Las Mañanitas»33 и сбилась на третьем куплете.
Она не возражает.
Музыканты подходят ближе. Скрипка звенит, труба вступает в первый аккорд. Один из них, с густыми усами и добрыми глазами, кланяется маме.
И тогда звучит песня – медленно, тепло, с легкой дрожью в голосе певца.
Вокруг стихает разговор, будто кто-то выключил звук. Даже дети перестают шуметь, замерев под напором музыки и слов. Кто-то тихо подхватывает припев, другой складывает руки на груди, как будто молится.
Мама опускает взгляд, но я вижу, что ее пальцы незаметно сжимают край скатерти, будто цепляются за этот момент. Не плачет. Но и не просто улыбается.
Ей приятно.
Хорошего в этот день вдруг становится больше, чем плохого. Не потому что боль исчезла, а потому что ее накрыла теплая волна признания, внимания, любви.
Когда последние ноты растворяются в воздухе, зал взрывается аплодисментами. Мариачи кланяются, улыбаются, а бармен, не дожидаясь просьбы, ставит перед нами две свежие «Маргариты» – со льдом, с каемкой соли, с долькой лайма.
– За счет заведения, – произносит он, будто бы извиняясь и за меня, что не смог это сделать вчера.
Мы с мамой поднимаем бокалы. Никаких тостов. Просто взгляд, улыбка, тишина между глотками.
И потом снова разговор – неспешный, теплый. О минувших делах, о мелочах, обо всем нормальном для всего остального мира, но не для семьи Сальсеро.
***
Когда я оказываюсь дома, в голове все еще играет мелодия мариачи. Пританцовывая в такт невидимой музыке, ставлю чайник на плиту, и в этот момент раздается звонок.
Агилар.
Бросаю взгляд на часы.
Уложился.