Дезидерий Роттердамский – Похвала Глупости (страница 17)
Вообще, если взглянуть на все эти бесчисленные треволнения смертных с Луны, как это сделал когда-то Менипп, то род людской представится в виде роя мошек или комаров, ссорящихся и воюющих между собой, строящих друг другу козни, грабящих, играющих, дурачащихся, плодящихся, падающих, умирающих… Трудно себе представить, сколько потрясений, сколько трагедий в эфемерной жизни этой крохотной твари. Налетит ли военная буря, язвы ли смертоносной бедой разразятся – их гибнут тысячи. Было бы, однако, верхом глупости пытаться перечислить по порядку все проявления людской глупости и сумасбродства.
Итак, перехожу к тем, которые слывут у смертных мудрецами и которые, как говорится, держат в руке золотую ветвь. Первое место среди этой категории людей занимают учителя грамматики. Вот люди, которые были бы самыми злополучными и жалкими, истинными пасынками судьбы, если бы я не скрашивала неприглядность их жалкой профессии некоторым усладительным сумасбродством. Они обречены не пяти проклятиям, о которых говорит известная греческая эпиграмма, а целым сотням. Вечно впроголодь, неумытые, непричесанные, грязно одетые, сидят они в своих школах, соединяющих в себе прелести толчеи и застенка. Убийственный труд – управляться с буйной ватагой маленьких сорванцов; недаром же и старятся они прежде времени, глохнут от вечного шума и крика и чахнут от вечной вони и грязи, в которой им приходится проводить жизнь… Жалкие люди! – скажете вы. Но подите ж, самим себе они кажутся первейшими среди смертных – и это по моей милости. С каким самодовольством нагоняют они страх на запуганную толпу ребятишек своим свирепым видом и грозным голосом; с каким наслаждением угощают они своих питомцев линейками, розгами, плетками и свирепствуют на все лады, точь-в-точь этот куманский осел[58]. Они настолько довольны собой, что окружающая грязь кажется им изысканной чистотой, амарикийская вонь – благоуханием, собственное рабство – царством, и свою тиранию они не променяли бы на власть Фалариса или Дионисия.
Но что в особенности преисполняет блаженством их душу, это то высокое мнение, которое они имеют о своей учености. Пусть они набивают головы своих питомцев самой вздорной чепухой, но – боже мой! – где тот Палемон или тот Донат[59], на которого они не смотрели бы свысока! И каким-то колдовством удается им до такой степени заморачивать глупеньких маменек и болванов-папенек, что последним кажутся они тем, за что себя выдают. Ко всему этому надо прибавить и еще один вид наслаждения, который составляет удел людей этой категории. Посчастливится ли кому из них вычитать в какой-нибудь заплесневевшей грамоте имя матери Анхиза или малоизвестное слово, вроде
Но нет ничего забавнее того, как они, расточая друг другу взаимные любезности, выхваляют один другого, взаимно друг другом восхищаются, нежно почесывают друг другу за ушами… Зато случись кому другому сделать какую-нибудь пустячную ошибку в одном словечке в присутствии одного из этих аристархов – боже мой, какие громы, какие выражения, какая беспощадная критика! Я вам приведу один случай, и да обрушится на меня гнев всех грамматиков на свете, если я что-либо прибавляю от себя. Есть у меня один знакомый, ученейший энциклопедист: он и эллинист, и латинист, и математик, и философ, и медик – и все это не как-нибудь. Ему уже под шестьдесят лет. И вот этот ученейший муж, оставив все свои прочие научные интересы, уже более двадцати лет корпит над грамматикой; его мечта – это дожить до той минуты, когда наконец он дойдет до точного решения вопроса о способе безошибочного различения всех частей речи, – вопрос, которого не удалось до сих пор вполне удовлетворительно разрешить ни одному эллинисту или латинисту. Точно в самом деле стоит поднимать войну из-за того, что кто-нибудь примет иной раз союз за наречие!.. И так как благодаря этому обстоятельству существует столько грамматик, сколько грамматиков, и даже более – например, один лишь мой Альд издал более пяти грамматик, то мой ученый старик считает своим долгом не пропустить ни одной, хотя бы самой невежественной и нелепой грамматики, без того, чтобы не подвергнуть ее самому тщательному изучению и самому кропотливому разбору. Его мучит при этом беспокойная подозрительность ко всякому: а вдруг кто-нибудь другой работает над тем же вопросом! И вот его мучит страх, что кто-нибудь предвосхитит его славу и труд стольких лет будет потерян безвозвратно…
Назовите это сумасбродством или глупостью – я не придаю значения различию в словах: для меня достаточно, если вы признаете тот факт, что жалчайшая из тварей моей милостью возносится на такую высоту благополучия, что не пожелала бы поменяться своей участью с самим царем персидским.
Менее обязаны мне поэты, хотя, в силу своей профессии, принадлежат также к моей компании. Ведь все занятие этих господ состоит в том, чтобы ласкать уши глупцов всевозможной чепухой да вздорными побасенками. Любопытно, однако, что от подобных побасенок они не только себе самим сулят бессмертие и едва ли не равную с богами славу, но еще и других обещают обессмертить. Близкие в особенности с Филавтией (самомнением) и Колакией (лестью), эти господа принадлежат к числу наиболее искренних и постоянных моих поклонников.
Далее, что касается учителей красноречия, то хотя они и фальшивят малую толику, заигрывая с философами, но это не мешает им принадлежать точно так же к нашей компании. И лучшее тому доказательство – оставляя в стороне множество других, менее важных, – в том, что, кроме прочего вздора, ими столь много было писано о том, как следует шутить. Недаром автор послания к Гереннию об искусстве – как он называется, это не важно, – говорит о глупости как об одном из видов шутки. Можно также указать на такой первостепенный авторитет в области красноречия, как Квинтилиан: смеху он посвящает целую главу, и даже более обширную, чем глава об «Илиаде». Глупость стоит столь высоко во мнении всех профессиональных ораторов, что они охотно прибегают к помощи смеха там, где не могут помочь делу никакими аргументами. Возбуждать же хохот смешными словами – это есть своего рода искусство, составляющее одну из специальностей Глупости.
Из того же теста сделаны и те господа, что думают создать себе бессмертную славу писательством. Все они очень многим мне обязаны, в особенности же те, что наполняют свои книги всякой вздорной чепухой. Кто пишет ученое сочинение для ограниченного числа ученых и не боится самых строгих судей, вроде Персия или Лелия, такой автор кажется мне более достойным жалости, чем зависти. Стоит лишь посмотреть, как он мучается над своим сочинением: то прибавит, то изменит, то вычеркнет, то переставит, то повторит, то переделает сызнова, покажет потом своим знакомым, наконец, лет через десять передаст свой труд в печать, оставаясь все-таки недоволен своим произведением. И что же в конце концов покупает он ценой стольких трудов, стольких бессонных ночей, стольких пыток и самоистязаний? Похвалу двух-трех авторитетных ценителей – вот и вся награда! Прибавьте к этому расстроенное здоровье, исхудалое, выцветшее лицо, близорукость, а то и слепоту, бедность, завистничество, воздержание от всяких удовольствий, преждевременную старость, безвременную смерть и т. д. и т. д. И этот мудрец считает себя вполне вознагражденным за все эти беды, если найдутся у него один или два таких же, как и сам он, подслеповатых читателя… Зато посмотрите на писателя из моих! Насколько он счастливее в своем недомыслии. Станет он корпеть! Первое, что взбрело на ум или попало под перо – будь то хотя бы его собственные сны, – все это без дальнейших рассуждений спешит он опубликовать во всеобщее сведение, причем это ему ничего не стоит, если не считать бумаги. Он прекрасно знает, что чем вздорнее напечатанная чепуха, тем больше найдет она себе читателей и поклонников, потому что все глупцы и невежды будут в этом числе. Эка беда, если два-три ученых – предполагая, что найдутся такие в числе читателей, – отнесутся с презрением к его книге! Что будут значить два-три голоса умных людей в этой многоголовой и многоголосой толпе? Еще умнее поступают те, что выдают за свои чужие сочинения, присваивая таким образом себе славу, созданную чужими трудами, в том верном расчете, что если даже в конце концов и уличат их в плагиате, то все же хотя некоторое время им удастся попользоваться своей ловкой операцией. Стоит посмотреть на их самодовольные физиономии, когда им расточают в обществе похвалы или когда в толпе показывают на них пальцем: «Смотрите, дескать, это такой-то известный писатель!» – когда их краденое сочинение выставлено на видном месте в книжных магазинах, причем на каждой странице стоит тройное имя, предпочтительно иностранное и похожее на магические слова. Но, боже бессмертный! Ведь это не что иное как простые имена! К тому же вряд ли многим известны эти имена, если принять во внимание обширность вселенной. Вряд ли также найдут они себе много ценителей, принимая во внимание различие вкусов даже и у невежд. Нечего и говорить, что имена эти сплошь да рядом просто сочиняются либо берутся из старинных книг. Таким образом, один самодовольно называет себя Телемаком, другой Стеленом или Лаэртом, этот – Поликратом, тот – Фразимахом. С той же легкостью каждый из этих авторов мог бы назваться хамелеоном или тыквой либо просто озаглавить свою книгу буквами А или В, по обыкновению древних философов.