Дезидерий Роттердамский – Похвала Глупости (страница 16)

Но, скажут, какое несчастье – заблуждаться! Напротив, не заблуждаться – вот верх несчастья. Полагать, что счастье заключается в самых вещах, это – верх недомыслия! Счастье зависит исключительно от мнения. Дело в том, что в человеческой жизни до такой степени все темно и сложно, что точное знание здесь не может иметь места, как это было справедливо замечено моими академиками, наименее притязательными среди философов. Если же в отдельных случаях точное знание и возможно, то оно сплошь да рядом лишь наносит ущерб приятности жизни. Наконец, так уж устроен человеческий ум, что легче на него повлиять ложью, чем правдой. В справедливости этого легко убедиться каждому наглядным образом: стоит лишь зайти в любой храм, на любое публичное собрание и посмотреть на слушателей. Если они дремлют, зевают, сидят с вытянутыми, кислыми физиономиями, это значит, что речь идет о чем-либо серьезном; но стоит лишь оратору начать – как это сплошь да рядом водится – рассказывать какой-нибудь глупый анекдот, все мигом встрепенулись, подняли головы, насторожили уши. Точно так же вы заметите, что гораздо усерднее поклоняются тем святым, которые, как св. Георгий, Христофор, Варвара, окружены дымкой поэтической легенды, чем таким святым, как Петр и Павел. Впрочем, здесь не место распространяться об этих вещах.

Я остановилась на том, что счастье коренится не в вещах, а в человеческом мнении. Дело в том, что всякая вещь, даже из наименее важных, как, например, простая грамотность, требует большой затраты сил. Совсем другое дело – мнение: воспринять его не стоит ни малейшего труда; а меж тем его вполне достаточно для достижения счастья. Посмотрите, с каким аппетитом иной уплетает тухлую солонину; другой бы не вынес и запаха этой тухлятины, а этому она представляется деликатесом. Скажите, разве он не вполне счастлив в этот момент? Другого, напротив, тошнит от осетрины: какой для него толк в этом деликатном блюде? Или другой пример. У иного жена уродина, но мужу она кажется едва ли не Венерой: скажите, не все ли равно для него, будь его жена действительно красавицей? Или какой-нибудь ценитель искусства, глядя на лубочную мазню грошового маляра, восхищается ею, как картиной Апеллеса или Зевксиса, – скажите, ну разве не счастливее он даже того, кто купит за высокую цену произведение этих мастеров, но которое, быть может, не доставит ему такого наслаждения? Один мой знакомый, мой тезка[55], подарил своей молодой жене несколько украшений с поддельными камнями; мастер заговаривать зубы, он уверил жену, что камни эти не только настоящие, самородные, но и редкие по своему качеству и потому – из самых дорогих. Скажите, разве не все равно было этой дамочке, когда она с таким же удовольствием любовалась и искренно восхищалась этими грошовыми безделушками, как если бы в ее шкатулке хранилась какая-нибудь действительно редкая драгоценность? Меж тем муж и деньги сберег, и жене угодил. Какую разницу найдете вы между теми, что созерцают в платоновской пещере тени и образы вещей, и тем мудрецом, который, выйдя из пещеры, созерцает самые вещи?[56] Про Лукианова Микилла, который видел себя во сне богачом, можно сказать, что он был бы вполне счастлив, если бы этот сон продолжался всю жизнь[57].

Итак, в отношении счастья преимущество, несомненно, на стороне глупцов: во-первых, потому, что счастье им стоит всего менее – для них вполне достаточно, чтобы им сказали, что они счастливы, или чтобы они только подумали это, наяву ли или во сне; во-вторых, потому еще, что они имеют возможность разделять свое счастье со многими, а никакое счастье неполно, если не с кем его разделить. Кому, однако, неизвестна крайняя редкость мудрецов? Греки насчитывали их – за столько веков! – всего лишь семь, да и то, сдается мне, если бы основательно прощупать этих семерых, то вряд ли оказалось бы в итоге хотя бы полмудреца, а быть может, не оказалось бы и полной трети…

Главной и наиболее ценной заслугой Бахуса считается то, что он смывает с души всякие заботы. Это благотворное действие продолжается, однако, недолго; лишь только проспишься с похмелья, как моментально возвращаются к тебе гнетущие думы. В сравнении с этим насколько полнее и прочнее то благотворное действие, которое я оказываю, держа голову человека как бы в постоянном опьянении и тем поддерживая в нем неизменно веселое, жизнерадостное настроение. И результат этот получается вдобавок без всякого труда и без малейшего расхода.

Перед прочими божествами я могу похвастаться тем преимуществом, что, меж тем как последние приобщают к своим дарам – одни одних людей, другие других, – я, наоборот, не делаю исключения ни для одного из смертных, всех их делая причастниками моих щедрот. Не во всякой стране родится виноград, дающий благородный и тонкий напиток, что рассеивает удручающие душу заботы и назойливые думы и развертывает перед человеком розовые перспективы. На долю немногих достается красота, дар Венеры; еще менее людей получают в дар от Меркурия красноречие. Немногочисленны и те, что стали богаты с помощью Геркулеса. Не каждому дает власть гомеровский Юпитер. Зачастую Марс отказывает в своей помощи обеим воюющим сторонам. Многие с невеселыми лицами возвращаются от Аполлонова треножника. Нередко поражает своими перунами сын Сатурна. Феб своими стрелами насылает иногда мор. Нептун больше губит, чем спасает. Лишь мимоходом упомяну об этих вейовах, плутонах, атах, пенах, фебрах и прочих – не богах, а кровопийцах. Одна лишь я, Глупость, всех людей без исключения делаю участниками моих благодетельных щедрот. Притом ни обетов я не требую себе от людей, ни умилостивительных жертв. Не рву и не мечу, когда приглашают остальных богов, а меня оставляют дома, лишая возможности насладиться аппетитным ароматом дымящихся жертв. Что же касается прочих богов, то ведь они до такой степени требовательны и привередливы насчет всего, что касается их культа, что, пожалуй, лучше и безопаснее вовсе им не приносить жертв; они похожи на тех людей, которые до такой степени заносчивы, уязвимы и вспыльчивы, что лучше вовсе не иметь с ними никакого дела и быть как с чужими.

Но, возразят мне, ведь у Глупости нет ни жрецов, ни храмов. Ну да, я уже говорила, что не могу надивиться подобной неблагодарности. Впрочем, по доброте моего характера, я отношусь к этому довольно благодушно, да, признаться, даже и не желала бы для себя особого культа – по примеру прочих божеств. Что мне, в самом деле, добиваться воскурений, или щепотки муки, либо кусочка козлятины или свинины, когда и без того все смертные, без различия наций, поклоняются мне в такой форме, которая и со стороны богословов встречает полное одобрение? Что же, мне завидовать Диане, которую умилостивляют человеческой кровью? Что касается меня, то полагаю, что воздаваемое мне поклонение представляет собой идеал богопочитания: все носят меня в сердце своем и своими нравами, всей своей жизнью являются лучшими моими выразителями и истолкователями. И из христианских святых не многие окружены подобным почитанием. Множество людей ставят зажженные свечки перед образом Богородицы, часто среди бела дня, когда вовсе нет нужды в освещении; зато как мало таких, которые стараются подражать ей чистотой жизни, кротостью, любовью к неземному! А ведь в этом и состоит истинное и наиболее угодное небожителям почитание их. Да и зачем желать мне храма, когда вся вселенная мой храм? И какой другой храм может сравниться с этим по своему великолепию? И к чему мне жрецы, когда все люди поголовно являются моими усердными жрецами? Ведь, наконец, не так уж я глупа, чтобы добиваться для себя высеченных из камня или красками намалеванных изображений, которые иногда даже вредят религии, благодаря тому что глупцы и тупицы обожают вместо святых их изображения; это похоже на то, как иной викарий отбивает приход у своего настоятеля. У меня же – так я думаю – столько собственных живых статуй, сколько на свете людей: каждый из них – мой живой образ, хочет он того или нет. Стало быть, мне решительно нечего завидовать прочим богам, если тот или другой из них почитается в том или другом уголке земли, в те или другие определенные дни в году; таковы: Феб, которого чтут родосцы, Венера, имеющая свой культ на Кипре, Юнона – в Аргосе, Минерва – в Афинах, Юпитер – на Олимпе, Нептун – в Таренте, Приап – в Лампсаке. Мне лишь одной вся вселенная приносит вседневно обильные жертвы.

Иному может показаться, что в словах моих больше самомнения, чем правды. Хорошо, присмотритесь к жизни людей, и вы наглядным образом убедитесь, насколько они все обязаны мне и в каком почете нахожусь я у всех, начиная с сильных мира сего и кончая последним из маленьких людей. Нам нет нужды останавливаться на представителях всех слоев общества: это было бы слишком долго; достаточно будет остановиться лишь на представителях более видных и влиятельных классов: по ним легко будет судить и об остальных, тем более что масса ведь и без того, бесспорно, целиком мне принадлежит. Проявления глупости в ней до того многообразны – можно сказать, что каждый день приносит с собой какую-нибудь новинку в этом отношении, – что для осмеяния всех их не хватило бы и тысячи Демокритов, не говоря уже о том, что потребовался бы еще особый Демокрит для осмеяния этих последних. Трудно себе представить, сколько развлечения, сколько забавы и потехи доставляют ежедневно люди богам, обыкновенно посвящающим свои трезвые дообеденные часы выслушиванию людских препирательств и прошений. Но когда, угостившись нектаром, они теряют и способность и охоту к серьезным делам, тогда, усевшись на самой верхушке неба, начинают они со своей высокой позиции наблюдать за тем, что делают люди: нет для них усладительнее этого зрелища! Боже бессмертный, что за комедия – весь этот разноголосый гомон глупцов! Говорю это на основании личных впечатлений, так как иногда мне тоже случается бывать в обществе поэтических богов. Чего-чего тут не насмотришься! Вон, один умирает от любви к бабенке и тем более в нее влюбляется, чем менее встречает от нее взаимности. Тот женится на приданом, вместо жены. Этот торгует собственной невестой. Другой – ревнивец – не спускает со своей половины беспокойного взгляда. Иной, по случаю траура, творит тысячи глупостей; призывает, например, наемных лицедеев, чтобы они изобразили в лицах его печаль. Другой плачет на могиле тещи. Этот все, что только ему удается набрать, валит в свой желудок, хотя вскоре ему предстоит, быть может, изрядно голодать. Иной считает верхом благополучия валяться в постели и плевать в потолок. Другие вечно в хлопотах и тревогах о чужих делах, а о своих забывают. Есть и такие, что в долгу как в шелку и накануне банкротства чистосердечно воображают себя богачами. Другой находит высшее счастье в том, чтобы жить как нищий, лишь бы оставить богатое состояние своему наследнику. Этот, из-за ничтожной и неверной прибыли, рыщет по морям, бравируя волны и ветры и рискуя жизнью, которую, однако, ведь не купишь потом за деньги. Тот предпочитает искать обогащения в войне, вместо того чтобы проводить жизнь дома в покое и безопасности. Есть и такие, что самый верный путь к обогащению видят в том, чтобы подмазаться к бездетным старичкам. Нет недостатка и в таких, которые стремятся достигнуть той же цели, превратившись в милых дружков богатеньких старушек. Всего забавнее для зрителей-богов видеть, как зачастую попадают в сети те, которые ставят сети другим. Но нет людей глупее и гнуснее купцов. Из всех людских профессий торговля есть самая гнусная, потому что имеет своей целью такую низкую вещь, как корысть; к тому же вершится она при помощи самых гнусных средств: обмана, лживой божбы, мошенничества, обвешивания и обмеривания. Несмотря на это, купцы имеют глупость считать себя первыми людьми только потому, что пальцы у них унизаны золотыми кольцами. И нет у них недостатка в льстецах и подлипалах, которые всячески льстят им, даже титулуют «достопочтенными», в надежде, что таким путем и на их долю перепадет крупица неправедно нажитых теми богатств. Или взять пифагорейцев, которым до такой степени представляются общими все материальные блага, что они считают себя законными наследниками всего, что плохо лежит. Есть люди, которые богаты лишь в собственном воображении и, грезя сладкими сновидениями, считают этого вполне достаточным для своего счастья. Некоторые находят удовольствие казаться богачами на людях, а дома скряжнически голодают. Один торопится поскорее просадить все свое имущество; другой, наоборот, стремится сколотить себе состояние всякими правдами и неправдами. Один хлопочет и мечется, чтобы добиться общественной должности, а другого клещами не вытащишь из-за печки. Немало людей, которые поглощены нескончаемыми тяжбами и наперебой стремятся обогатить за свой счет и судью, который тянет дело, и адвоката, который ему помогает: судебная волокита ведь им обоим на руку. У одного на уме революции, у другого – грандиозные проекты. Иной идет в Рим или ко св. Иакову, где ему, в сущности, делать нечего, оставляя дома жену и детей.