Дезидерий Роттердамский – Похвала Глупости (страница 15)

Все это до того глупо, что даже меня заставляет краснеть. Тем не менее нелепицы эти находят себе приверженцев не только среди черни непросвещенной, но даже и среди людей, казалось бы вполне компетентных в деле религии.

Не сюда ли также относится и то суеверие, в силу которого каждая местность заявляет притязание на особое, специальное покровительство кого-нибудь из святых? Каждому из них приписываются специальные способности. Одному молятся при зубной боли, другого призывают на помощь в муках родов, третий должен помочь отыскать украденную вещь, дело четвертого – подоспевать на помощь потерпевшим кораблекрушение, на пятом лежит забота о стадах, и т. д., и т. д. Понадобился бы длинный список, если бы всех перечислять. Есть и такие, что годятся в различных обстоятельствах жизни. Такова в особенности Святая Дева: масса верующих ей приписывают даже большее могущество, чем Сыну Божьему.

Но посмотрим, с какими прошениями обращаются люди к этим святым. Укажите мне хоть одно из них, которое бы не имело ничего общего с глупостью. Скажите, пожалуйста, видели ли вы среди стольких благочестивых приношений, сплошь покрывающих стены церквей, вплоть до потолка, – видели ли вы, спрашиваю я, хоть раз такое приношение, которое бы сделано было кем-либо в благодарность за исцеление от глупости? – за то, скажем к примеру, что человек стал умнее бревна? Посмотрите! Один чуть не утонул – и выплыл; другой едва не умер от раны – но выздоровел; третьему удалось спастись бегством – столько же удачно, как и браво, – с поля сражения, в то время как прочие соратники продолжали сражаться; четвертому удалось ускользнуть от петли, по милости какого-либо святого, покровителя воров, для того чтобы снова подвизаться над облегчением чересчур обремененных карманов; пятому посчастливилось вырваться из тюрьмы; шестой выздоровел от лихорадки, к великому огорчению доктора; седьмой, вместо того чтобы умереть от подсыпанного ему яда, получил лишь исцеление от запора, чем вовсе не была обрадована его жена, потеряв даром и хлопоты, и деньги; восьмой перевернулся вместе с экипажем, но остались целы лошади; девятый попал под обрушившуюся стену, но остался жив; десятому посчастливилось ускользнуть из рук разъяренного мужа обольщенной им женщины. Хоть бы кто поблагодарил за избавление от глупости!.. Еще бы! Быть свободным от ума – это такое счастье, что ото всего, от чего угодно, будут открещиваться люди, только не от глупости.

Но к чему пускаться в этот океан суеверий? «Будь у меня сто языков и сто уст, будь у меня железное горло, мне и тогда не описать всех типов глупцов, не перечислить всех видов и оттенков глупости»[54]. Да, до крайности переполнена жизнь всех христиан подобными нелепицами. А их, меж тем, не только допускают с легким сердцем священнослужители, но еще и поощряют. Для них ведь не тайна – проистекающий отсюда прибыток.

Теперь представьте себе, что вдруг явился бы какой-нибудь непрошеный мудрец и стал бы во всеуслышание проповедовать в таком роде: «Хорошо живи, и ты не погибнешь; ты искупишь свои грехи, если к пожертвованной лепте присоединишь отвращение к дурным делам, слезы сокрушения, бдения, молитвы, посты и если вдобавок совершенно изменишь свою жизнь; ты обретешь покровительство такого-то святого, если будешь подражать его жизни». Если, говорю я, начал бы этот мудрец развивать такую философию, то предоставляю вам самим представить себе, какую бы смуту вызвал он в душах людей, почивавших до той минуты на лаврах благополучия.

К этой же компании принадлежат и те, что еще при жизни так заняты своими похоронами, что заранее определяют все до мельчайших подробностей: и сколько факелов должно быть в процессии, и сколько провожатых в трауре, сколько певчих, сколько наемных плакальщиков, – как будто они в состоянии будут видеть это зрелище или будут краснеть, если их труп будет погребен без должной торжественности. Они хлопочут, точь-в-точь как только что выбранные эдилы об устройстве игр и угощений для народа.

Как я ни спешу, но не могу все-таки обойти молчанием и тех, которые, ничем не отличаясь от последнего сапожника, любят тем не менее бахвалиться знатным происхождением. Один возводит свой род к Энею, другой к Бруту, третий к Артуру. Выставляют напоказ статуи и портреты своих предков; перечисляют своих дедов и прадедов, припоминают старинные фамильные прозвища. Право же, немногим отличаются сами они от бессловесных статуй. Это отнюдь, однако, не мешает им, при любезном содействии ласковой Филавтии, чувствовать себя на вершине благополучия. И нет недостатка в дураках, которые готовы смотреть на этих скотов чуть не как на богов.

Что, впрочем, говорю я о двух видах тщеславия, точно не на каждом шагу создает эта Филавтия счастливцев самыми разнообразными способами? Вот человек – безобразнее обезьяны, а ведь себе представляется красавцем, что твой Нирей. Другой, которому удалось начертить циркулем три кривых, считает себя едва ли не Эвклидом. Третий мнит себя новым Гермогеном, хотя бы пел хуже петуха, а в музыке смыслил не более осла.

Есть еще один, несравненно более приятный вид помешательства. Есть господа, которые считают себя вправе хвастаться талантами своих слуг как своими собственными. Таков, например, тот счастливый богач, о котором говорит Сенека. Собираясь рассказать какую-нибудь историю, он окружал себя рабами, которые должны были подсказывать ему собственные имена. Как ни дряхл был этот господин – в чем душа! – но я уверен, он не поколебался бы ни на мгновение выйти на единоборство с силачом, вполне полагаясь на мускулы своих многочисленных рабов.

Нужно ли говорить о представителях так называемых свободных профессий? Кому-кому, а им в особенности близка Филавтия (самомнение). Иной из них скорее поступится своим имуществом, чем согласится признать отсутствие у себя таланта. Сказанное относится в особенности к актерам, певцам, ораторам и поэтам. И чем менее у кого из них таланта и образования, тем усерднее он кадит себе, тем нахальнее бахвалится и величается, тем более в нем спеси. Но – по пословице – всякие губы находят по себе салат: и действительно, чем низкопробнее кто из них, тем более находит он себе поклонников; вообще, чем хуже какая вещь, тем большему числу людей она нравится. И может ли быть иначе, раз огромное большинство людей, как было выше замечено, подвержено глупости? А так как решительное преимущество на стороне невежества – оно доставляет своему обладателю и больше удовольствия, и больше поклонников, – то какая кому охота добиваться истинной образованности, которая и стоить будет дорого, и сделает человека более скромным и робким, и, наконец, сократит число его ценителей?..

Вот еще одно наблюдение, которым я хочу поделиться с вами относительно тщеславия. Природа не ограничилась тем, что каждому дала свою собственную Филавтию, – она снабдила еще каждую отдельную нацию, едва ли не каждый город некоторой общей Филавтией. И вот почему британцы заявляют, между прочим, притязание, как на свое национальное достояние, на телесную красоту, музыкальные таланты и хороший стол; шотландцы бахвалятся своей знатностью и родством с королями, а также тонкой диалектикой; галлы приписывают себе монополию вежливости и общительности; парижане претендуют на исключительный авторитет в богословской науке; итальянцы считают себя единственными хозяевами в области изящной литературы и красноречия и в своем сладком самообольщении вполне уверены, что из всех смертных они лишь одни не варвары. Но пальма первенства в рассматриваемом виде благополучия принадлежит, бесспорно, римлянам, которым до сих пор грезится Древний Рим, столица мира. Венецианцы находят свое благополучие в том, что считают себя поголовно дворянами; греки, в качестве родоначальников наук и искусств, кичатся тем, что они первые создали науки и что у них были столь славные герои; турки, это скопище варваров, и те находят чем гордиться: они претендуют на исключительное обладание истинной религией и смеются над христианами как над суеверами. В еще более сладкое самообольщение погружены иудеи, все еще ожидающие своего Мессию и в то же время крепко держащиеся за своего Моисея; испанцы не хотят никому ни шагу уступить в деле военной славы; германцы бахвалятся своим богатырским ростом и знанием тайн магии. К чему, впрочем, пускаться в подробные перечисления, когда и без того ясно, сколько удовольствия доставляет всем и каждому Филавтия?..

Довольно похожа на нее ее сестра Колакия (лесть). Что такое, в самом деле, тщеславие, как не ласкательство по отношению к самому себе? Такое же ласкательство по отношению к другому будет – лесть. В настоящее время лесть считается чем-то позорным, гнусным, – впрочем, это у тех, на кого более впечатления производят названия вещей, чем сами вещи. Они, видите ли, находят несовместимой с лестью – верность. Что в действительности дело обстоит совершенно иначе, они могли бы убедиться в этом хотя бы на примере неразумных животных. Уж на что, например, льстива собака, а кто же ее вернее? Что ласкательнее белки? А меж тем как легко она сдружается с человеком! Если бы верно было противоположное, то пришлось бы признать, что для совместной жизни с человеком более подходят грозные львы, свирепые тигры, ярые леопарды. Есть, действительно, некоторый вид лести, бесспорно вредный; это та лесть, при помощи которой люди коварные и насмешливые доводят иных несчастных до гибели. Но моя лесть имеет своим источником природное благодушие и чистосердечность и несравненно ближе к добродетели, чем противоположные ей свойства: суровость, и сварливость – несуразная и докучливая, по выражению Горация. Такая лесть ободряет упавших духом, облегчает горе, развеселяет печальных, возбуждает к деятельности ослабевших, воскрешает к жизни впавших в оцепенение, поднимает на ноги больных, смягчает свирепых, завязывает любовь между людьми и упрочивает узы любви. Она привлекает юношей к учению, веселит старость; в безобидной форме, под видом похвалы, наставляет и поучает государей. Наконец, благодаря ей каждый становится приятнее и дороже самому себе, а такое довольство самим собой представляет один из главных и, быть может, наиболее важный элемент счастия. Какое умилительное зрелище представляет собой пара мулов, любовно почесывающих друг другу спины своими мордами! Не в этом ли взаимном почесывании состоит главная заслуга красноречия, в еще большей степени – медицины и еще больше – поэзии?.. Словом, лесть – это мед и приправа всякого общения между людьми.