Дезидерий Роттердамский – Похвала Глупости (страница 14)

Дело в том, что есть два рода безумия. Одно безумие посылается из ада неумолимыми мстительницами, которые при помощи подсылаемых ими змей нагоняют на людей то воинственный пыл, то неутолимую жажду золота, то противоестественную и безбожную любовь, то отцеубийство, содомский грех, святотатство и тому подобные гнусности – либо преследуют преступную душу фуриями и страшилищами с факелами. Совершенно не похож на это другой род безумия, который идет от меня; этого рода безумия нельзя не пожелать всем и каждому. Оно случается тогда, когда какое-нибудь приятное заблуждение ума освобождает душу от удручающих забот и погружает ее в море наслаждений. Пожелание себе такого именно заблуждения высказывает Цицерон в одном из своих писем к Аттику, – именно где он говорит, что желал бы не ощущать и не сознавать окружающих бедствий. То же приблизительно ощущал и тот Аргивянин, про которого рассказывает Гораций: в припадке умопомешательства он целые дни проводил в пустом театре, смеясь и аплодируя, точно он видел на сцене интересное представление, меж тем как сцена была совершенно пуста. Нужно заметить, что, за исключением этой странности, он всюду выказывал себя совершенно нормальным человеком. «Приветливый с друзьями, – говорит Гораций, – ласковый с женой, он был мягок в обращении с рабами и не поднимал из-за всякого пустяка бури в стаканчике». Но вот родственникам удалось его вылечить от болезни. Когда он пришел в себя, то, вместо благодарности, друзья услышали от него упреки. «Право же, друзья мои, убили вы меня, – говорил он, – а не спасли. Вы лишили меня моего лучшего наслаждения, насильно лишив меня моего милого заблуждения». И он был прав. Не он, а они, в сущности, заблуждались; сами они более нуждались в нескольких приемах чемерицы, за то что сочли нужным прогнать разными микстурами, точно болезнь какую, столь счастливое и сладкое помешательство!..

До сих пор мы еще не решили, следует ли называть помешательством какой бы то ни было обман чувства или заблуждение ума. В самом деле, ведь не сочтут же за помешанного человека, который по близорукости примет мула за осла или по недостатку художественного вкуса придет в телячий восторг от бездарного стихотворения, как от какого-нибудь поэтического шедевра?.. Близким к помешательству можно счесть лишь того, кто не одному лишь обману чувств подвержен, но и выказывает явную и постоянную превратность суждения, – например, если кто при всяком блеянии осла принимал бы эти звуки за восхитительную симфонию или кто, родившись бедняком и безродным, считал бы себя за Крёза, царя лидийского. Если этот последний вид безумия имеет известную веселую сторону, то от него испытывают удовольствие не только сами помешанные, но и все окружающие, которые, впрочем, отнюдь не становятся от того сумасшедшими. Вообще же этот вид помешательства гораздо обычнее, чем это принято думать. Зачастую двое помешанных смеются друг над другом, к обоюдному своему удовольствию, и тот, кто громче смеется, оказывается сплошь да рядом более помешанным, чем другой. И чем более у человека точек помешательства, тем он счастливее: таково, по крайней мере, мое мнение. Следует только оставаться в том из двух выше упомянутых родов безумия, который находится в моем ведомстве. Этот род безумия до такой степени общераспространен, что вряд ли во всем человечестве найдется хоть один человек, который бы всегда был в здравом уме и который бы не страдал каким-либо видом помешательства. Да и где в действительности граница между человеком в здравом уме и помешанным? Если, видя перед собой тыкву, человек принимает ее за свою жену, его называют помешанным. Почему? Да просто-напросто потому, что подобный случай редок. Но если муж неверной жены клянется-божится, что она вернее Пенелопы, с чем и поздравляет себя при всяком удобном и неудобном случае, – счастливое заблуждение! – то никому и в голову не приходит называть такого человека помешанным. А почему? Да просто потому, что мужья в подобном положении встречаются на каждом шагу.

К этому же сословию принадлежат и те, кто помешан на охоте. В сравнении с ней для них все трын-трава. Дикое завывание охотничьих рожков, смешанное с лаем собак, для их слуха слаще музыки. По крайней мере, так сами они уверяют. Им, сдается мне, даже вонь собачьего помета кажется восхитительным ароматом. А свежевать зверя – какое это наслаждение! Резать быков, баранов – это дело мясников, мужланов, сиволапых; совсем другое – резать дикого зверя: это привилегия благородного дворянина. Посмотрите, с какой ритуальной торжественностью принимается он за свежевание убитого зверя. Вот он снял шапку, склонил колена. В его руках особый, специально для такой операции предназначенный нож: пускать в дело первый попавшийся ножик было бы профанацией священнодействия… Посмотрите теперь, с какой церемонной методичностью производится сама операция: знайте, что каждое телодвижение его предусмотрено, как предусмотрен строгий порядок, в каком совершается операция над различными членами убитого зверя. Право, можно подумать, что совершается какое-то священнодействие!.. Толпа зрителей вокруг, молчаливая, сосредоточенная: смотрит-дивуется, – можно подумать, что дело идет о каком-то диковинном, невиданном зрелище, а не о самом обыденном, тысячу раз виденном каждым… А если кому из присутствующих посчастливится при этом отведать дичи, он уж чувствует себя поднявшимся на целую ступень в дворянском достоинстве… Правда, что эти страстные звероловы и звероеды и сами в конце концов едва ли не превращаются в зверей; но это отнюдь не мешает им думать, что они живут истинно по-царски.

Всего ближе к этой категории помешанных стоят люди, одержимые манией строительства. Сегодня они строят четырехугольное здание, завтра перестраивают его на круглое, потом круглое переделывают опять в четырехугольное и так далее. Строят и перестраивают до тех пор, пока в один прекрасный день строитель оказывается без дома и даже без средств для пропитания… А впрочем, разве важно, что потом случится? Зато как приятно прожито несколько лет!..

Ближайшую к этим категорию помешанных представляют те, что погружены в поиски пятой стихии и каких-то там новых и таинственных знаний, при помощи которых они замышляют ни более ни менее как перевернуть вверх дном весь существующий порядок вещей. В сладкой надежде на свои великие открытия, они не щадят ни трудов, ни средств. Их беспокойный ум постоянно что-нибудь изобретает, для того лишь, правда, чтобы приятным образом себя морочить до той минуты, когда от всех его разорительных затей у злополучного изобретателя не останется даже, на что починить свой горн!.. И после этого, впрочем, не перестают ему грезиться сладкие сны. По мере сил своих он и других всячески старается склонить к подобному же благополучию. Наконец, когда сладостному самообману приходит конец, он находит себе избыточное утешение в том, что, как гласит известное изречение, «в великом уже одно желание – подвиг». Они все сваливают тогда на кратковременность жизни, совершенно недостаточную для осуществления великого дела.

Не знаю, право, причислить ли к нашей компании также игроков. Впрочем, что глупее и смешнее зрелища, которое представляют иные игроки, до того помешавшиеся на игре, что от одного стука игральных костей у них моментально начинает усиленно биться сердце. Затем, когда в надежде на выигрыш игрок терпит крушение со всем своим имуществом, ударившись о подводный камень, то, вынырнув нагишом, он отнюдь не станет отыгрываться у своего счастливого соперника, чтобы не уронить своего достоинства. А что сказать о стариках, которые, плохо видя, напяливают на себя очки, чтобы принять участие в игре? Есть и такие, что хирагрой у них пальцы скрючило, так они нанимают себе особого человека, который бы метал за них кости. Вот до чего сладка игра! Страсть к игре зачастую переходит в настоящее умоисступление, но тогда она уже выходит из моего ведомства: то – ведомство фурий.

Зато вот уж, без всякого сомнения, нашего поля ягода – эти охотники послушать и порассказать о разных сочиненных чудесах и знамениях, любители россказней о разных чудищах, привидениях, призраках, домовых, мертвецах, выходцах с того света и тому подобных дивах дивных; и чем нелепее эти россказни, тем охотнее им верят, тем приятнее щекочут они уши слушателей. Не для одного, впрочем, приятного препровождения времени служат эти россказни; от них и прибыль перепадает кое-кому, в особенности церковникам и проповедникам. Сродни этим те люди, которые составили себе глупое, хотя и приятное убеждение, что стоит лишь взглянуть на статую или икону Полифема-Христофора[51], чтобы обеспечить себя от беды на этот день; или что стоит прочитать известную молитву перед статуей Варвары, чтобы вернуться невредимым с поля сражения; или что стоит лишь в определенные дни приходить на поклонение к Эразму с известными молитвами, чтобы в самое короткое время стать богачом. В лице Георгия-Геркулеса они нашли себе второго Ипполита[52]. На коня его, украшенного дорогим чепраком с кистями, они только что не молятся, а время от времени приносят ему дары; клясться его медным шишаком считается достойным королей. А что сказать о тех, что ликуют, откупившись от своих грехов дарами, и срок пребывания в чистилище измеряют как бы хронометром, вычисляя с математической точностью века, годы, месяцы, дни, часы? Допускается, впрочем, при этом известная возможность ошибки в вычислениях. Что сказать далее о тех, что верят в какие-то магические значки и волшебные заклинания, изобретенные каким-нибудь благочестивым шарлатаном – для спасения души, а быть может, и просто прибытка ради? И чего-чего не сулят себе эти суеверы от подобных примет: и богатства-то, и почестей-то, и долгой жизни в сытости, и вечно цветущего здоровья, и здоровую бодрую старость, и наконец – одно из ближайших ко Христу мест на том свете. Последнего достигнуть они, впрочем, желали бы как можно позднее: когда им сделаются окончательно недоступны радости здешней жизни, тогда они, пожалуй, не прочь поменять их и на небесное блаженство… Иной купец, солдат, судья, уделив копейку из присвоенного богатства, думает, что этим он разом очистил помойную яму своей жизни. Все свои обманы, все бесчинства, кутежи, насилия, убийства, мошенничества, предательства – все это он думает выкупить, совершенно как если бы дело шло о какой-либо торговой сделке, а выкупивши, начать сызнова новый ряд гнусностей. Можно ли быть глупее или, лучше сказать, можно ли быть счастливее – тех людей, которые, прочитывая ежедневно семь стихов из псалтири, сулят себе высшее блаженство? Полагают при этом, что сии чудодейственные стихи указал св. Бернарду один демон. Дошлый демон, что и говорить! только, на беду свою, был он более болтлив, чем сметлив, потому что сам же себе подгадил, открыв свой секрет св. Бернарду[53].