Дезидерий Роттердамский – Похвала Глупости (страница 13)

Насколько завиднее жизнь мошек и пташек! Беззаботно живут они себе, руководимые природным чувством. Беда им лишь от людских козней. Раз попала птица к человеку в клетку, кончено! Перенимает его язык и теряет свою природную красоту, вырождается.

Итак, во всех отношениях созданное природой лучше всего искусственного.

В этом отношении я не могу достаточно нахвалиться этим петухом – Пифагором[46], что путем метемпсихоза[47] прошел через всевозможные состояния: был он и философом, и мужчиной, и женщиной, и царем, и подданным, и частным человеком, был затем последовательно рыбой, лошадью, лягушкой, чуть ли даже не губкой и нашел, что все-таки нет животного злополучнее человека и причиной тому то, что, меж тем как все остальные животные довольствуются тем, что дала им природа, один лишь человек пытается перешагнуть за пределы назначенной ему природой доли. Что касается людей, то петух этот во многих отношениях отдает предпочтение простакам и неучам перед учеными и знатными. И мне сдается, что куда умнее «многоопытного Одиссея» поступил его спутник Грилл, который предпочел остаться хрюкать в своем свинарнике, чем вновь подвергаться с Одиссеем новым злоключениям. Мне кажется, что я не расхожусь в этом случае с самим Гомером. В самом деле, этот отец побасенок на каждом шагу называет людей «жалкими, злополучными», Улисса же, который является у него образцом мудрости, называет зачастую «горемыкой», меж тем как этим эпитетом ни разу не награждаются ни Парис, ни Аякс, ни Ахилл. Почему это? Почему, как не потому, что этот ловкий и изобретательный человек поступал всегда не иначе, как по совету мудрой Минервы, и в своей мудрости как можно дальше отстранялся от внушений природного инстинкта.

Стало быть, с одной стороны, среди смертных наиболее далеки от благополучия поклонники мудрости. Эти мудрецы вдвойне глупцы, потому что, родившись людьми, они хотят жить как бессмертные боги, совершенно забыв о своей смертной доле. Точно в былое время титаны, они ведут войну с природой при помощи новых боевых орудий – наук.

Зато, с другой стороны, посмотрите, как счастливы те, которые по своим наклонностям и по своей глупости всего ближе стоят к животным, совершенно чуждые всяким сверхчеловеческим порывам. Попробуем пояснить это не стоическими энтимемами, а самым что ни на есть наглядным примером. Боги бессмертные! кому живется счастливее, чем тем, кого принято называть шутами, скоморохами, дурачками, юродивыми и тому подобными лестными наименованиями. То, что я скажу, может показаться на первый взгляд глупостью и нелепостью, но в действительности это – сущая правда.

Начать с того, что этим людям совершенно не известен страх смерти, то есть одно – клянусь Юпитером! – из далеко не последних зол. Далее, они не знают угрызений совести, не пугаются россказнями о выходцах с того света, не боятся ни привидений, ни призраков, не мучаются предчувствием грозящих им бед, не волнуются надеждами на будущие блага; одним словом, они свободны от тысячи треволнений, которых так много в этой жизни. Им не знакомо ни чувство стыда, ни чувство уважения, ни чувство зависти, ни чувство любви. Наконец, стоит им сделать еще небольшой шаг для приближения к бессмысленным животным, и они достигают той ступени невменяемости, при которой – по авторитетному мнению богословов – они даже не могут грешить.

А ну-ка теперь ты, глупейший мудрец, взвесь-ка все те душевные тревоги, которые и денно и нощно терзают твою душу; собери в одну кучу все невзгоды, которыми преисполнена твоя жизнь, и ты уразумеешь, от скольких бед избавляю я своих дурачков! Прибавь к этому, что они не только сами беспрестанно веселы, играют, напевают, смеются, но и другим, с кем только им приходится вращаться, приносят с собой хорошее настроение, шутливость, игривость и смех; можно подумать, что они посланы богами из милосердия, для того чтобы вносить луч веселости в печальный сумрак человеческой жизни.

Вот почему совершенно иначе относятся к дуракам, чем к прочим людям. Меж тем как к последним относятся различно – к одним приветливо, к другим недружелюбно. Дураки служат предметом симпатии всех и каждого; их все с удовольствием слушают, все наперебой их залучают к себе, ласкают, холят, лелеют, выручают из беды; что бы они ни сказали, что бы ни сделали, все им сходит безнаказанно с рук. Никому и в голову не приходит – вредить дуракам; даже дикие звери и те их не трогают, точно инстинктом чуя их безобидность. Дело в том, что они находятся под особым покровительством богов, в особенности же под моим покровительством; неудивительно поэтому, что все относятся к ним с такой симпатией.

Дураки составляют усладу величайших государей; без них иные не могут ни обедать, ни гулять, ни жить[48]. Во всяком случае, своих дурачков они решительно предпочитают хмурым мудрецам, хотя и этих последних держат иногда на своем иждивении, чести ради. Причина подобного предпочтения настолько же очевидна, насколько и естественна. Мудрецы ведь обыкновенно докладывают государям самые грустные вещи; с другой стороны, ученость внушает им такую самоуверенность, что они не боятся подчас резать нежное ухо монарха грубой правдой. Дураки же, наоборот, доставляют государям то, что их всего более забавляет: шутки, смех, хохот, развлечение.

Примите также во внимание и тот немаловажный дар дураков, что они одни бесхитростны и правдивы. А что похвальнее правдивости? Правда, известное изречение Алкивиада у Платона называет правдивость спутницей вина и детства; но в действительности эта честь принадлежит мне. Сошлюсь на свидетельство Эврипида, которому принадлежит это изречение на мой счет: «глупец глупости и говорит». Но у дурачка ведь что на уме, то и на языке. У мудрецов же, по словам того же Эврипида, два языка, из которых один говорит правду, другой же – то, что, по их мнению, приличествует времени и обстоятельствам. Их дело – обращать черное в белое и из одного и того же рта выпускать и холод и жар и держать одно на уме, а другое на языке.

При всем своем благополучии государи представляются мне в одном отношении самыми несчастными: им не от кого узнать правды, и это потому, что вместо друзей они осуждены иметь вокруг себя льстецов. Но, быть может, возразит кто: уши государей не выносят правды, и потому они избегают мудрецов, которые, чего доброго, позволят себе говорить более правды, чем приятных вещей. Что ж, надо в том сознаться, недолюбливают правды власть имущие. Но это-то вот особенно и ценно в моих дурачках, что от них не только правда, но подчас и явные укоры выслушиваются с удовольствием. Попробуй сказать правду мудрец – он рискует поплатиться своей головой; ту же самую правду сказал шут – всем весело. В правде, самой по себе, есть ведь что-то само по себе привлекательное; надо только, чтобы в форме ее выражения не было ничего оскорбительного; но тайну этого боги открыли одним лишь глупцам.

По тем же приблизительно причинам и женщины отдают обыкновенно предпочтение мужчинам, принадлежащим к этому разряду людей, как по природе своей более способным отдаваться удовольствиям и всякому вздору. Кроме того, что бы ни произошло у них с этого сорта мужчинами, даже если и серьезное что, – им всегда легко обратить дело в шутку: неистощима изобретательность женского пола, в особенности когда требуется прикрыть благовидными предлогами свои грешки!..

Но возвращаюсь к благополучию глупцов. Проведя приятным образом жизнь, затем умирая без всякого страха смерти, почти ее не сознавая, они прямиком переселяются в Елисейские поля, для того чтобы и там забавлять скучающие благочестивые души.

Ну а теперь давайте сравним с этим уделом глупца участь какого-нибудь мудреца. Вообразим себе, как совершенную противоположность глупца, идеального мудреца. Это – человек, проведший все детство и юность в штудировании разных наук и, стало быть, загубивший лучшие свои годы бессонными ночами, гнетущими заботами, изнурительным трудом. И добро бы все это для того, чтобы всю остальную жизнь наслаждаться спокойно радостями жизни, – но и этого нет! Он беден и потому принужден отказывать себе во всем; он вечно печален и мрачен, взыскателен и суров к самому себе, тягостен и невыносим для других; он бледен, как полотно, худ, как щепка, хил и подслеповат; он преждевременно состарился и поседел; он еще не стар летами, но уже смотрит в могилу. Да и не все ли равно, раньше или позже умереть человеку, который, в сущности, и не жил никогда?

Вот вам – портрет идеального мудреца!

Но здесь я опять слышу кваканье стоических лягушек. Нет, говорят они, ничего злополучнее безумия; глупость же сродни безумию, или лучше – она и есть само безумие. Что, в самом деле, значит безумствовать, как не быть без ума, то есть быть глупым?

Но эти господа заблуждаются всю свою жизнь. Ну-ка разобьем и этот силлогизм с помощью Муз! Как у Платона Сократ, рассекая надвое Венеру, делает двух Венер и таким же способом – двух Купидонов из одного[49], – так же точно и этим тонким диалектикам следовало бы различать безумие и безумие, если только сами они хотят казаться в здравом уме. Нельзя утверждать без дальнейших околичностей, будто всякое безумие пагубно. Иначе не сказал бы Гораций: «Не стал ли я игрушкой милого безумия?» А Платон не поставил бы вдохновенное безумие поэтов, прорицателей и влюбленных в ряду первостепенных благ. Не назвала бы эта прорицательница[50] безумным подвиг Энея.