Дезидерий Роттердамский – Похвала Глупости (страница 12)

К счастью, в этом нет нужды – благодаря мне. Поддерживая в людях неведение, мешая им задумываться над разными проклятыми вопросами, погружая их в забвение о пережитых невзгодах, внушая им надежду на лучшее будущее, спрыскивая медом их удовольствия, я, несмотря на все окружающие людей бедствия, достигаю того, что им не хочется расстаться с жизнью даже тогда, когда пряжа Парк кончилась и жизнь оставляет человека; и чем менее у человека основания оставаться в живых, тем более хочется ему жить. Пресыщение жизнью – он даже не поймет, что это значит. По моей милости вы на каждом шагу встречаете старичков, ровесников Нестора; у иного уж и образа-то человеческого не осталось: и говорит кое-как – шамкает, и из ума выжил, ни зуба во рту, сед как лунь, плешив, весь скрючен и сморщен, и воняет-то от него, а посмотрите, какой у него аппетит к жизни, какое желание помолодеть! Иной красит себе седые волосы; другой прикрывает свою лысину париком; тот вставляет себе зубы, взятые, быть может, из свиной челюсти; этот пускается ухаживать за какой-нибудь девочкой и в любовных глупостях готов перещеголять безусого юнца. Иной одной ногой уж в могиле стоит, и песок из него сыплется, а он еще женится на какой-нибудь молоденькой, разумеется, без всякого приданого и не столько, конечно, для себя, сколько на пользу другим. Это происходит ежедневно, и никто не находит в том ничего неестественного или предосудительного, – иногда даже слышатся похвалы.

Еще забавнее видеть, как иная дряхлая старуха, развалина развалиной, похожая на мертвеца, возвратившегося с того света, а посмотрите, как она кокетничает со всяким «интересным мужчиной»: это слово у ней не сходит с языка. При случае не прочь даже побаловаться с каким-нибудь Фаоном – конечно, за приличное вознаграждение. А как она занята собой! Как усердно разрисовывает она свою физиономию! От зеркала не отходит. Волоски из подбородка выдергивает; декольтируется до тошноты, ломается до омерзения, вмешивается в толпу танцующих девушек, пишет любовные записочки. Все над ней смеются, как над дурой; но что в том, если сама она находит себя восхитительной, наслаждается прелестями жизни, утопает в меду, одним словом, чувствует себя вполне счастливой – по моей милости!.. И я бы просила тех, кто находит это смешным, поразмыслить, что лучше: жить ли таким образом в свое удовольствие или постоянно искать глазами перекладину для петли?..

Что касается позора, который принято связывать с подобными вещами, то для моих глупцов он не существует, так как они либо не замечают его, либо если и замечают, то не обращают на то ни малейшего внимания. Вот если камень на голову свалится, это действительно неприятность. Но стыд, позор, бесчестие, злословие – это ведь только тогда составляет неприятность, когда чувствуется. Нет ощущения, нет и неприятности. Что до того, что тебе отовсюду шикают, – разве это мешает тебе аплодировать самому себе? Но чтобы это было возможно, необходимо содействие Глупости.

Однако я представляю себе протестующих философов. Зависеть от Глупости, заблуждаться, обманываться, не понимать – но ведь это значит быть несчастным! – скажут они. А я скажу, что это значит – быть человеком. Не вижу причины называть такого человека несчастным или жалким, раз так уж создан человек, раз он таков от природы и от воспитания и раз таков общий удел всех людей. Находить жалким человека потому только, что он остается человеком, это все равно что считать плачевным его удел из-за того, например, что он не может летать вместе с птицами или ходить на четвереньках с четвероногими и не вооружен рогами наподобие быка. Но в таком случае надо также признавать несчастной и лошадь, хотя бы красивейшую, на том основании, что она неграмотна и не питается пирожными; надо считать жалким и быка за то, что он не обладает гимнастической виртуозностью. Но если нет оснований для того, чтобы считать жалкой лошадь за ее неграмотность, так же точно мы не имеем права называть несчастным человека за его глупость, потому что глупость так же присуща человеческой природе, как безграмотность – природе лошади.

Я ожидаю возражений со стороны тонких диалектиков. Но ведь для того и дана человеку наука, скажут они, чтобы образованием ума возместить пробелы, оставленные природой. Как это, в самом деле, похоже на правду!.. Ну допустимо ли, чтобы природа, проявившая такую предусмотрительность в создании мошек, травок и цветочков, только для одного человека сделала исключение, так что для него потребовалась помощь науки?.. Нет, на беду человеческому роду выдумал науки Тевт[44], этот злой гений человечества! Далеко от того, чтобы быть полезными, они, напротив, лишь портят то, ради чего были изобретены, как это остроумно доказывает у Платона этот умный царь[45].

Вот почему науки, вместе с прочими язвами человеческой жизни, обязаны своим происхождением тем же существам, от которых идут всякие пакости, – я хочу сказать – демонам. Отсюда и самое их название: демоны, как бы даэмоны, то есть знающие. В самом деле, поколение золотого века, не вооруженное никакими науками, жило себе в простоте, следуя лишь указаниям природы и врожденного инстинкта. Какая, в самом деле, была нужда в грамматике, когда все говорили на одном общем языке, ни о чем другом не заботясь, как только о том, чтобы быть понятыми друг другом? К чему была бы тогда диалектика, когда не существовало противоположных мнений и, следовательно, не было и предмета для диспутов? На что была бы риторика, когда не было тяжб? Какая была бы нужда в юриспруденции, когда еще не было испорченности нравов, которой, без всякого сомнения, обязаны своим происхождением законы? Тогда люди были слишком богобоязненны, для того чтобы из нечестивого любопытства пытаться проникнуть в тайны природы, измерять величину небесных светил, исследовать их движение, их влияния, вскрывать сокровенные причины вещей; они почли бы верхом нечестия пытаться, наперекор человеческому уделу, быть мудрыми. Задаваться же вопросом о том, что находится за пределами небесной сферы, – подобная сумасбродная мысль им и в голову не приходила.

Но с постепенным упадком первобытной чистоты золотого века одно за другим были изобретены искусства, первоначально, правда, немногочисленные и не многими усвоенные. А потом, по милости суеверия халдеев и праздного легкомыслия греков, до того размножились всякого рода науки и искусства, то есть умственные истязания, что теперь, например, одной грамматики более чем достаточно для того, чтобы превратить жизнь человека в сплошную пытку.

И то надо сказать, что ведь и между науками-то всего более ценятся те, которые всего ближе подходят к уровню обыденного, так называемого здравого смысла, который, в сущности, есть та же глупость. В голоде живут богословы, в холоде – естествоведы, над астрологами смеются, а к диалектикам относятся с пренебрежением. Один лишь «муж-врачеватель чтится за многих», выражаясь словами Гомера. Но и тут надо заметить, что чем невежественнее врач, чем он нахальнее и самонадеяннее, тем выше ему цена и тем более на него спрос – даже у сильных мира. С другой стороны, ведь медицина, в особенности как она практикуется ныне большинством врачей, есть не что иное, как своего рода искусство морочить людей – совершенно как риторика.

Первое место после врачей принадлежит законоведам; не знаю, быть может, они имеют право занимать место даже впереди врачей. Во всяком случае, эта профессия – скажу не от себя – всеми философами единодушно предается осмеянию как ослиная. Однако не от другого кого, как именно от этих ослов зависит решение множества житейских дел – начиная с самых ничтожных и до самых важных включительно. И недаром же у этих господ вырастают имения, в то время как богослов, проникший во все тайники божеств, грызет волчьи бобы и ведет ожесточенную войну с клопами и блохами.

Итак, если более благополучия несут с собой те искусства, которые находятся в ближайшем родстве с Глупостью, то – без всякого сравнения – всего счастливее те, которым удалось совершенно воздержаться от всякого знакомства с науками и следовать во всем лишь указаниям природы, которая сама по себе ни в чем не заблуждается, если только мы сами не пытаемся перешагнуть за пределы, положенные ею человеческой доле. Никакой подделки не выносит природа, и всего лучше выходит то, что не искажено никаким искусством.

Взгляните также и на какой угодно из остальных видов живых существ: не тем ли из них всего лучше живется, которые наиболее чужды всякой науке и руководствуются одним лишь инстинктом? Кто счастливее пчел? Кто их изумительнее? А они даже не всеми чувствами обладают! Меж тем по части архитектуры они могут утереть нос любому зодчему. А пчелиный улей? Придумал ли когда какой философ столь совершенную республику? С другой стороны, взять лошадь. По своим чувствам она довольно близка к человеку, она сделалась его ближайшим спутником, но вместе с тем – делит его невзгоды. Случится ли участвовать в состязании, ей стыдно быть обогнанной, и вот бедняга надрывается изо всех сил; либо еще хуже, когда случится быть в битве: из кожи лезет, чтобы добиться триумфа, а глядь – вместе с всадником летит кувырком, пронзенная вражеской стрелой. Я уж не говорю о зубастых удилах, заостренных шпорах, о тюрьмообразных стойлах, о бичах и нагайках, о путах, наконец – об удовольствии носить на своей спине тяжелого всадника. Не станем говорить обо всей этой трагедии рабства, на которое она добровольно себя обрекла из непреодолимого желания – по примеру сильных духом мужей – отомстить своему врагу.