Дезидерий Роттердамский – Похвала Глупости (страница 19)

И все-таки этим Отцам Церкви удавалось опровергать языческих философов и иудеев, несмотря на врожденное упрямство последних, но достигали они этого результата более примером своей жизни и чудесами, чем силлогизмами; при помощи последних вряд ли, впрочем, можно было бы добиться какого толку от людей, из которых едва ли кто в состоянии был бы постигнуть умом хотя бы одно Quodlibetum Скота[68]. Теперь – совсем другое дело. Какой язычник, какой еретик устоит против стольких тонкостей? Надо быть круглым невеждой, совершенным неучем, чтобы не сдаться на них; надо быть меднолобым наглецом, чтобы смеяться над ними, либо, наконец, быть вооруженным настолько, чтобы отважиться на единоборство. По-моему, право, умно бы сделали христиане, если бы, вместо этих многочисленных войск, что бьются с переменным успехом против турок и сарацин, если бы, говорю я, вместо них христиане выслали против этих врагов Христа своих горластых скотистов, тугоносых оккамистов и непобедимых альбертистов вместе со всем воинством софистов, – то-то было бы любо посмотреть!.. Это ведь была бы в своем роде первая в летописях истории битва и беспримерное воинское деяние… Кто настолько холоден, чтобы не воспламениться под впечатлением их ученых тонкостей? Кто настолько туп, чтобы не почувствовать всей глубины их остроумия? Кто настолько зорок, чтобы не заметить напущенного ими тумана?

Но, быть может, вам кажется, что я говорю все это шутки ради? Я это вполне понимаю. Действительно, надо признать, что среди самих богословов есть люди настолько образованные[69], что им претит от всех этих вздорных, по их мнению, хитросплетений богословской схоластики. Есть и такие, которые решительно осуждают, как верх нечестия, это самоуверенное разглагольствование с неумытым ртом о столь сокровенных вещах, – о таких вещах, которые следует более чтить, чем искать объяснить, – все эти препирательства о них при помощи профанных диалектических приемов, выдуманных язычниками, с разного рода притязательными определениями. Не значит ли это – профанировать величие божественного богословия холодными и пошлыми словами и рассуждениями?

Все это, однако, нисколько не мешает нашим самодовольным богословам восхищаться самими собой и рукоплескать себе. Они до такой степени поглощены своим усладительным вздором, что, проводя за ним и дни и ночи, они не находят уже ни минуты времени для того, чтобы хоть раз перелистать Евангелие или послания апостола Павла. Но, занимаясь своим ученым вздором, они вполне уверены, что на их силлогизмах так же держится вселенская Церковь, как небо – на плечах Атласа, и что без них Церковь не продержалась бы и минуты.

Вы думаете, это малое счастье – лепить из Священного Писания, как из воска, какие угодно фигуры? А это также одно из постоянных занятий наших ученых богословов. Для своих заключений, за подписью нескольких схоластиков, они претендуют на одинаковый авторитет с законами Солона и на больший авторитет, чем папские декреты!

В качестве цензоров вселенной они тянут к ответу всякого, чьи мнения хоть на йоту расходятся с их «заключениями», и изрекают тоном оракула: «это положение неблагочестиво», «это – непочтительно», «это – отзывается ересью», «это – нехорошо звучит» и т. п. Словом, ни крещение, ни Евангелие, ни апостол Павел или Петр, ни св. Иероним или Августин, ни даже сам Фома «Аристотелейший» не в состоянии сделать человека христианином, если только не выскажутся в его пользу господа бакалавры богословия: их ученость безусловно необходима для суждения о столь тонких вещах. Кто бы мог предугадать, если бы только эти умные головы не открыли нам этого, что не христианин тот, кто будет утверждать, что одинаково правильно сказать: matula putes и matula pulet, ollae fervere и ollam fervere[70]. Кто освободил бы Церковь от стольких грубых заблуждений, которых, пожалуй, и не прочел бы никто, если бы они не были отмечены особым штемпелем?

Но скажите, разве не наверху благополучия чувствуют себя занятые всем этим господа? Разве малое счастье для них – описывать жизнь преисподней с такой точностью и до мельчайших подробностей, как будто они провели там многие годы? А фабриковать по произволу новые миры, в том числе один обширнейший и прекраснейший? Нужно ведь, чтобы было где блаженным душам разгуляться на просторе и попировать в приличной обстановке, а при случае и в мяч поиграть… От всего этого и тому подобной вздорной чепухи головы этих господ до того расперло, что вряд ли у самого Юпитера до такой степени распирало череп в тот момент, когда он готовился разрешиться от бремени Палладой и взывал к Вулкану о помощи[71]. Не удивляйтесь поэтому, если они являются на публичные диспуты с обмотанной столькими повязками головой: иначе череп мог бы не выдержать внутреннего давления. Сама я подчас не в силах удержаться от смеха, глядя на самодовольные физиономии этих господ, которые воображают себя тем более замечательными богословами, чем более варварски и неуклюже выражаются. Говоря, они до такой степени заикаются, что только заика разве и поймет у них что-нибудь. Впрочем, если их не понимают, они не только не смущаются этим, но даже гордятся, приписывая это необыкновенному глубокомыслию своих речей. Стараться выражаться просто и толково – это, по их мнению, значило бы унижать достоинство богословской науки. Подивимся величию богословов! Им одним предоставляется привилегия коверкать язык, хотя, правда, привилегию эту они разделяют со всеми сапожниками. Слыша со всех сторон по своему адресу почтительное обращение «Magister noster», они воображают себя едва ли не равными богам по достоинству. В этом своем титуле они думают найти нечто находящееся в иудейской тетраграмме[72]. Они утверждают поэтому, что титул MAGISTER NOSTER следует писать всегда прописными буквами. Боже сохрани также сказать навыворот Noster magister, – это было бы равносильно оскорблению их богословского величества…

К богословам всего ближе стоят, по своему благополучию, так называемые религиозы или монахи, хотя оба эти наименования одинаково мало подходят к ним: большинство их имеют очень мало общего с религией; с другой стороны, нет людей, которые бы чаще встречались на всех улицах и перекрестках[73]. Что за несчастный народ были бы монахи без моей помощи! Они служат предметом такой всеобщей антипатии, что даже встретиться с монахом считается дурной приметой. Но зато, по моей милости, какого они высокого мнения о себе! Начать с того, что благочестие они считают своим исключительным уделом; высшее же благочестие они полагают в возможно полном невежестве: не уметь даже читать – это в их глазах идеал благочестия. Читая ослиным голосом свои псалмы, без всякого выражения и понимания, они воображают, что доставляют величайшее наслаждение слуху святых. Иные из них бахвалятся своей неопрятностью и нищенской жизнью. С диким завыванием выпрашивают они у дверей милостыню. Назойливой толпой наполняют постоялые дворы, почтовые кареты, суда, к немалому ущербу для настоящих нищих. Своей нечистоплотностью, невежеством, грубостью, бесцеремонностью эти милые люди хотят, как они сами утверждают, представить нам собой живой образ апостолов. Забавно видеть, как все у них предусмотрено, предписано, рассчитано с математической точностью, не допускающей ни малейшего отступления: сколько должно быть узлов на башмаке, какого цвета перевязь, какой окраски должна быть одежда, из какой материи и какой ширины пояс, какого фасона и каких размеров капюшон, сколько пальцев в диаметре должна иметь тонзура, сколько часов надо спать и тому подобное. Насколько, однако, неудобно подобное однообразие, при бесконечном разнообразии телесных и духовных особенностей людей, – это слишком очевидно. И однако, этими-то вот именно пустяками они всего более и дорожат; и не только кичатся ими перед мирянами, но и друг друга из-за них презирают. Эти люди, исповедующие и проповедующие апостольскую любовь и милость, готовы душить друг друга за горло из-за того, что пояс, например, не так опоясан или что одежда несколько более темного цвета, чем предписано. Есть между ними до того строгие в своем благочестии, что сверху надевают шерстяное, а на тело надевают полотняное; другие, наоборот, сверху носят полотно, а под ним – шерсть. Есть и такие, что боятся дотронуться до денег, как до яда, зато не прочь выпить или побаловаться с женщинами. Наконец, всего более озабочены они тем, чтобы во всем отличаться от мирян. Вообще же они стараются не столько о том, чтобы походить на Христа, сколько о том, чтобы друг на друга не походить. Вот почему такое наслаждение доставляют им их орденские клички. Одни с гордостью называют себя вервеносцами; но вервеносцы, в свой черед, разделяются на так называемых колетов, миноров, минимов, буллистов. За вервеносцами идут бенедиктинцы, бернардинцы, бригиттинцы, августинцы, вильгельмиты, якобиты[74] – точно недостаточно им имени христиан!..

Большинство их придают такое значение исполнению своих обрядов и уставов, что и Царство Небесное считают не вполне достаточной для себя наградой. Им и в голову не приходит, что Христос, чего доброго, не обратит на все это никакого внимания, а потребует лишь отчета в исполнении единственной своей заповеди – любви к ближнему. Между тем с чем предстанут перед Христом эти люди в день последнего суда? Один покажет ему свою брюшину, растянутую рыбой всех сортов и видов; другой вывалит сотню пудов псалмов; третий начнет перечислять мириады постов и сошлется при этом на свой желудок, столько раз рисковавший лопнуть от розговенья после каждого поста; четвертый вытащит такую кучу обрядов, что ими можно было бы нагрузить семь купеческих судов; пятый будет бахвалиться, что в течение шестидесяти лет ни разу не прикоснулся к деньгам иначе, как надев предварительно на руку двойную перчатку; шестой принесет свой плащ, до того пропитанный грязью и потом, что последний бурлак не захотел бы надеть его; седьмой сошлется на то, что он шестьдесят лет прожил, как губка, не двинувшись с места; восьмой принесет с собой хрипоту, приобретенную усердным песнопением; девятый – нажитую в одиночестве спячку; десятый – оцепеневший от продолжительного молчания язык. А как прервет Христос этот бесконечный поток бахвальства да как скажет: «Откуда этот новый род иудеев? Единственный закон признаю Я истинно Моим, но о нем-то Я до сих пор ни слова не слышу! А ведь открыто, без всякой аллегории или притчи, обещал Я в Свое время наследие Отца Моего – не капюшонам, не молитвословиям, не постам, но делам любви. Не хочу Я знать людей, которые слишком хорошо знают свои подвиги. Эти люди, желающие казаться святее Меня, могут, если угодно, занять небо абраксазиев[75] либо прикажут выстроить себе новое небо тем, которые свои уставы ставили выше Моих заповедей». Какими глазами, думаете вы, посмотрят они друг на друга, когда выслушают эти грозные слова и увидят, что отдано предпочтение перед ними бурлакам и извозчикам?..