Дезидерий Роттердамский – Похвала Глупости (страница 21)

Что, если бы у этих людей была хоть капля здравого смысла? Вряд ли можно было бы представить себе что-либо грустнее и злополучнее их участи! И вряд ли пришло бы кому в голову ценой клятвопреступлений и убийств добиваться власти, если бы человек взвесил предварительно в уме своем, какое тяжкое бремя ожидает всякого, кто претендует на роль князя. Тот, кто взял в свои руки бразды правления, должен оставить свои частные дела ради общественных, ни о чем другом не думать, как о государственных интересах; не отступать ни на йоту от законов, которых он является и автором и исполнителем. Ему надо следить за неподкупностью всех чиновников и судей. Взоры всех устремлены на него одного. Он может либо, как благодетельная звезда, чистотой своих нравов оказывать благотворное влияние на человечество, либо, как зловещая комета, навлечь величайшие беды. Если пороки частных людей проходят едва замеченными и оказывают мало влияния на других, то положение князя таково, что и малейшее уклонение с пути чести и долга отзывается гибельным образом на множестве людей. С другой стороны, те огромные средства, которыми располагает князь, являются сами по себе источником постоянной опасности для него уклониться с правого пути, и чем более вокруг него блеска, роскоши, лести, избытка всяких наслаждений, тем более приходится быть ему настороже, как бы не сделать ложного шага и не уклониться с пути долга. А сколько разных интриг, сколько затаенной ненависти окружает князя, сколько различных опасностей висит над его головой! Наконец, ему предстоит рано или поздно предстать перед Царь Царем, чтобы дать Ему отчет во всех своих поступках, не исключая и самых ничтожных; и тем с большей строгостью будет у него потребован такой отчет, чем обширнее была власть, которой он располагал. Если бы, говорю я, все это и прочее в этом роде взвесил в своем уме князь – а он не преминул бы это сделать при наличности здравого ума, – то вряд ли, полагаю, не лишился бы он и сна и пищи. Но теперь, по моей милости, князья предоставляют все эти заботы богам, живут беззаботно и, чтобы не портить себе хорошего расположения духа, допускают к себе лишь тех, кто умеет говорить одни приятные вещи. Они уверены, что честно выполняют свой долг князя, если целые дни проводят на охоте, разводят породистых жеребцов, выгодно продают чины и должности, изобретают ежедневно новые способы выколачивать из народа деньги для наполнения своей казны, – последнее, впрочем, не иначе как под разными благовидными предлогами, так, чтобы дело – будь оно по существу верхом несправедливости – было, по крайней мере по наружности, справедливым. Не забывают при этом сказать несколько нежных слов по адресу «своего народа», чтобы возбудить в нем привязанность к своей особе.

Теперь вообразите себе – такими ведь иногда они и оказываются в действительности – человека совершенно невежественного в законах, к общественным интересам не только равнодушного, но едва ли не враждебного, поглощенного исключительно своими личными выгодами, целиком отдавшегося удовольствиям, ненавистника всякой науки, свободы и правды, всего менее думающего о благе государства и все измеряющего своим произволом и личной выгодой. Наденьте теперь на этого человека золотую цепь – символ гармонического соединения всех добродетелей, потом возложите на него усыпанную драгоценными каменьями корону – видимое напоминание о том, что ее носитель должен быть впереди всех своим геройством и всякими доблестями. Дайте ему также скипетр – символ справедливости и душевной прямоты. Оденьте его, наконец, в порфиру – символ особой любви к государству. Если бы теперь князь этот вздумал сопоставить эти символические знаки своего достоинства со своей жизнью, то, право же, думаю, ему бы стало стыдно своего собственного одеяния; он не на шутку почувствовал бы в душе тревогу, как бы какой насмешник не поднял на смех весь этот торжественный убор.

Нужно ли говорить о придворных? Я не знаю ничего продажнее, подлее, бессовестнее и гнуснее этих тварей, которые, однако, хотят, чтобы на них смотрели как на первейших среди людей. В одном лишь отношении они безусловно скромны: они довольствуются тем, что украшают свою особу золотом, драгоценными каменьями, пурпуром и прочими внешними знаками добродетелей и мудрости, попечение же о самих этих вещах великодушно предоставляют другим. Они с избытком счастливы тем, что могут запросто разговаривать с государем, что умеют сказать удачный комплимент и кстати ввернуть в свою речь почтительные титулы светлости, высочества, превосходительства. К тому же они так умеют раздушиться и с таким тактом говорить самую изысканную лесть. Вот те качества, которыми следует обладать истинному аристократу и придворному. Но присмотритесь поближе к этим господам: что это за феаки, что за женихи Пенелопы – окончание цитируемого мной гомеровского стиха вам лучше подскажет эхо. Спит наш вельможа до полудня. Наемный поп ожидает его пробуждения, чтобы тут же, пока тот еще потягивается в постели, пробормотать утреннюю молитву. С постели – к столу: завтракать. Едва кончил завтрак – обедать. Потом – игра в кости, в шашки, битье об заклад, скоморохи, шлюхи, потехи, шутовство. Одна или две закуски в промежутке. А затем – опять за стол: ужин, за которым следуют обильные возлияния. В такой беззаботной и беспечальной жизни проходят часы за часами, дни за днями, месяцы за месяцами, годы за годами, века за веками. Для меня настоящее наслаждение – любоваться торжествующим самодовольством этих людей. Вот – щеголиха, воображающая себя чуть не богиней только потому, что волочит за собой более длинный хвост, чем другие; недурен и вон тот фат, работающий обоими локтями, чтобы протиснуться вперед других, поближе к Юпитеру. Каждый из них тем самодовольнее, чем тяжелее у него цепь на шее; каждому хочется порисоваться не только своим богатством, но и своей телесной силой.

Папы, кардиналы, епископы изо всех сил стараются не отстать от князей и вельмож, но по возможности и заткнуть их за пояс.

Что означает это одеяние из белоснежного полотна? Совершенную невинность и чистоту жизни. Какой скрытый смысл заключается в этой двурогой митре, с перевязанной узлом двойной верхушкой? Это есть символическое выражение совершенного знания Ветхого и Нового Завета. Что означают перчатки на руках? Чистоту в совершении таинств и неприкосновенность ко всему земному. Что такое этот епископский посох? Он – символ бдительного попечения о вверенном стаде. А этот крест на груди? Это – символ победы над всеми плотскими вожделениями. Если бы теперь кто-либо из этих людей призадумался серьезно над всем этим, не впал бы он в тоску и скорбь и не отравили бы душевные тревоги его существования?.. К своему счастью, они благодаря мне вовсе не задумываются над подобными вещами и живут себе в свое удовольствие. Пасут сами себя, заботу же об овцах поручают Христу либо слагают с себя на так называемых братьев и викариев. Им не приходит даже и в голову, чтобы их должность, как указывает самое название епископ, возлагала на них какие-либо труды, заботы или беспокойства. За одним только наблюдают они, об одном пекутся и беспокоятся – это об уловлении монет: тут они смотрят в оба.

Если бы, в свою очередь, кардиналы поразмыслили о том, что они заступают место апостолов и что, следовательно, и жизнью своей должны уподобляться апостолам; если бы, далее, подумали они о том, что они не собственники духовных даров, а лишь их временные управляющие, от которых будет рано или поздно потребован строгий отчет! Наконец, просто-напросто вдумались бы хоть они немножко во внутренний смысл внешних знаков своего достоинства! Не означает ли эта белизна рубашки – высшую степень непорочности? Не есть ли пурпурная мантия – символ пламенной любви к Богу? Или что означает эта необычайная широта мантии, до того вместительной, что ее хватило бы одеть верблюда? Не означает ли она беспредельную, всеобъемлющую христианскую любовь, то есть живое стремление помогать ближнему – поучением, увещанием, обличением, напоминанием, умиротворением, сопротивлением неправедным князьям, даже – пролитием собственной крови за стадо Христово, не говоря уже о материальных жертвах? Да и к чему материальные богатства тем, кто заступает место неимущих апостолов? Если бы, говорю я, серьезно поразмыслили они обо всем этом сами с собой, то одно из двух: либо вовсе не стали бы добиваться такого сана, а, обладая им, поспешили бы отказаться от него, либо – в противном случае – стали бы действительно вести жизнь полную трудов, забот и тревог, то есть такую, какую вели в свое время апостолы.

А верховные первосвященники, заступающие место самого Христа? Если бы они, в свою очередь, так попытались подражать Его жизни, то есть Его бедности, Его трудам, Его учению, Его страданию, Его презрению к жизни, – да если бы к тому же поразмыслили о значении своего титула папы, то есть отца и святейшего, – то, скажите, что было бы плачевнее положения папы? И кто стал бы ценой всего своего достояния добиваться этого места? Кто, купив его, стал бы отстаивать его мечом, ядом, всякого рода насилием? Скольких выгод лишился бы папский престол, если бы сюда получила доступ мудрость? Мудрость, сказала я… Что говорю я – мудрость? да хоть бы крупица той соли, о которой говорит Христос! Что сталось бы тогда со всеми этими богатствами, почестями, со всем этим земным владычеством, со всеми этими победами, чинами, диспенсациями, поборами, индульгенциями, лошадьми, мулами, телохранителями, – что сталось бы, говорю я, со всеми этими прелестями? Вместо всего этого явились бы на сцену – бдения, посты, слезы, молитвенные собрания, церковные поучения, размышления, воздыхания и тысяча других подобных неприятностей. А что сталось бы тогда со всей этой массой папских секретарей, писцов, нотариусов, адвокатов, делопроизводителей, секретарей, мулятников, конюхов, менял, сводников, – я хотела было прибавить кое-что поцветистее, да не хочу оскорблять ушей моих слушателей. Одним словом, всей этой тысячеголовой толпе, которая разоряет – виновата, оговорилась, – которая украшает римский престол, пришлось бы помирать с голоду. Не говоря уже о том, что это было бы крайне негуманно и недостойно, возможно ли, без сердечного содрогания, допустить, чтобы верховные князья Церкви и светочи мира были доведены до сумы и посоха? Теперь, наоборот, все труды предоставляются Петру и Павлу: у них ведь достаточно досуга!.. На свою долю папы оставляют зато весь блеск и все удовольствия. При моей благосклонной помощи, никому так вольготно и спокойно не живется на свете, как именно папам. Они уверены, что, титулуясь блаженнейшими и святейшими, раздавая одной рукой благословения, другой – проклятия и разыгрывая в пышных церемониях, в своем мистическом и почти театральном уборе роль епископов, они воздают все должное Христу. Творить чудеса? – Как это устарело, как старомодно! Да и не по нынешним это временам. Поучать народ? – Чересчур тяжелый труд! Толковать Священное Писание? – Что за схоластика! Молиться? – Непроизводительная трата времени! Проливать слезы? – Что за бабья сентиментальность! Жить в бедности? – Некомфортабельно! Примириться с поражением? – Позорно и недостойно того, кто едва королей допускает лобызать свои блаженные ноги. Наконец, умирать – вещь неприятная, быть распятым на кресте – вещь позорная. После всего этого у нас остается то кроткое оружие и «благие словеса», о которых говорит апостол Павел, – на этот счет куда как щедры папы: то есть интердикты, временные и вечные отлучения, анафемы, карательные грамоты, наконец, эти страшные молнии, посредством которых одним своим мановением папы низвергают души смертных глубже самого Тартара. Ни на кого, однако, не обрушивают более грозных громов святейшие во Христе отцы и Христовы наместники, как на тех, которые, по дьявольскому наущению, пытаются уменьшить или расхитить вотчину св. Петра. Хотя, по Евангелию, Петр сказал: «Мы все оставили и последовали за Тобой», тем не менее папы называют вотчиной Его – поля, города, подати, пошлины, феодальные повинности. Пылая ревностию по Христе, они отстаивают все это огнем и мечом, не без изрядного пролития христианской крови; нанося поражение неприятелю, папы убеждены, что этим они апостольски защищают Церковь, невесту Христову. Как будто могут быть у Церкви более опасные враги, чем нечестивые первосвященники, которые своим систематическим молчанием о Христе позволяют почти забыть о нем; они связывают его по рукам и по ногам своими лихоимными законами, искажают его учение натянутыми толкованиями, наконец, вторично распинают его своей гнусной жизнью. На том основании, что христианская Церковь основана кровью, кровью же укреплена и кровью увеличена, они и ныне орудуют мечом, – точно погиб Христос, который бы мог по-своему защитить верных своих! Но что такое война? Это нечто до того чудовищное, что она уподобляет людей хищным зверям. Это нечто до того безумное, что, по представлению поэтов, она насылается на людей фуриями; это нечто до того зловредное, что она оказывает самое разлагающее влияние на людские нравы – и это с быстротой заразительной язвы; это нечто до того несправедливое, что лучшими ее исполнителями оказываются обыкновенно отъявленные разбойники; это нечто до того нечестивое, что не может иметь ничего общего с Христом. Все это, однако, нисколько не мешает папам войной-то всего более и заниматься. Тут у иного дряхленького старичка и юношеская отвага вдруг является, – никакие издержки его не страшат, никакие труды не утомляют; если нужно, он не остановится перед тем, чтобы перевернуть вверх дном и религию, и мир, и все людские отношения[76]. И нет недостатка в ученых льстецах, которые все это сумасбродство называют благочестивой ревностью и мужеством; они додумались до такой философии, по которой можно хвататься за меч и пронзать им внутренности своего ближнего и в то же время оставаться верным этой первой заповеди Христа о любви к ближнему!..