Дезидерий Роттердамский – Похвала Глупости (страница 22)
Мне не совсем ясно, с пап ли взяли пример или же, наоборот, сами им подали пример некоторые германские епископы. Они еще более упростили дело. Сбросив с себя епископские облачения, отложив в сторону епископские благословения и прочие церемонии, живут они себе настоящими сатрапами и считают позорной для епископского сана трусостью – отдавать Богу душу иначе как на поле брани.
Что касается священников, то большинство их, считая грехом отставать в святости жизни от своих принципалов, чисто по-солдатски отстаивают свои права на десятину – мечами, копьями, пращами и тому подобным оружием. И зорок же у них глаз – вычитывать в старинных грамотах такие вещи, которыми бы можно было напустить страху на безграмотных простолюдинов, для того чтобы сорвать с них больше, чем те обязаны платить. Что же касается того, что там где-то написано об их обязанностях по отношению к пастве, то об этом они и знать не хотят. Даже выбритая макушка не в состоянии напомнить им о том, что долг священника – воздерживаться от всех земных страстей и помышлять лишь о небесном. Эти милые люди вполне уверены, что честно исполнили свой долг, если кое-как пробормотали свои молитвы. Клянусь Геркулесом, никак не могу я взять в толк, как это Бог может слышать или понимать это бормотанье, когда и сами-то они вряд ли понимают, что мелют своим языком. Есть у священников одна черта, общая с мирянами, – это их неусыпная бдительность относительно всего, что касается доходов; относящиеся сюда законы они прекрасно знают. Но лишь только коснется дело исполнения своих обязанностей, это не по их части. Свое бремя они предусмотрительно сваливают на чужие плечи, передавая его из рук в руки, как игральный мячик. Подобно тому как светские князья передают бремя управления страной своим министрам, так же точно и князья Церкви предоставляют – из скромности, разумеется! – дела благочестия народу. Народ же, в свою очередь, передает их церковнослужителям – точно сами они не имеют ничего общего с Церковью и как будто таинство Крещения не имело никаких реальных последствий. В свою очередь, так называемые
Так же точно и верховные первосвященники, столь прилежные и деятельные в денежных делах, апостольские труды возлагают на епископов, а епископы, в свою очередь, на приходских священников, те – на своих помощников, а эти последние – на нищенствующих братьев, которые, в свою очередь, сбрасывают их с себя на тех, которые так хорошо умеют стричь своих овец.
Впрочем, в мою задачу не входит изображение всей подноготной жизни первосвященников и духовенства. Я ведь не сатиру вам предлагаю, а панегирик и далека от того, чтобы, выхваляя дурных князей, косвенно порицать хороших. Моей задачей было лишь в немногих словах выяснить тот факт, что нет ни одного смертного, который бы мог приятным образом проводить жизнь, не получив предварительно посвящения в мои таинства и не заручившись моим благоволением. Да и могло ли быть иначе, когда сама Рамнузия[77], заправляющая судьбами людей, до такой степени со мной солидарна, что относится с неизменной враждебностью к нашим мудрецам, меж тем как глупцы даже во сне получают от нее всяческие блага. Стоит лишь припомнить афинского полководца Тимофея, прозванного Счастливым, каким он действительно и был, по греческой пословице: «Счастливый охотник спит, а дичь к нему в сети бежит». Про мудрецов, напротив, говорится, что они «родятся на ущербе»[78], «ездят на Сеяновском коне»[79] и «получают тулузское золото»[80]. Но довольно цитировать пословицы: чего доброго, могут подумать, что я обворовала моего приятеля Эразма…
Итак, к делу. Как я уже сказала, любит фортуна людей сумасбродных и поклонников девиза «была не была!». Мудрость, наоборот, делает людей робкими. Благодаря своей робости мудрецы прозябают в бедноте, голоде и грязи, в пренебрежении, в бесславии, ниоткуда не встречая доброжелательства. А глупцы? Деньги текут к ним рекой, им дают государственные должности – словом, им везет всюду и во всем. В самом деле, если для человека высшее счастье – нравиться князьям и вращаться в обществе придворной знати, то на что ему мудрость, которая ведь у этих господ на самом дурном счету? Поставил ли кто целью своей жизни обогащение? Как зашибить ему деньгу, если он последует голосу мудрости, которая не допускает клятвопреступления, если он будет краснеть, когда его уличат во лжи, если в его глазах будут иметь какое-нибудь значение все эти выдуманные мудрецами щепетильности относительно кражи и ростовщичества?.. Если, далее, человек стремится сделать церковную карьеру? Кому же неизвестно, что хорошей церковной должности скорее добьется осел или буйвол, чем мудрец?.. Ищешь ли ты чувственных наслаждений? Но женщины всей душой преданы глупцам, а от всякого мудреца брезгливо сторонятся, как от гадины. Наконец, люди, желающие пожить в свое удовольствие, прежде всего удаляют из своей компании всякого мудреца, вместо которого они примут скорее какое-нибудь животное. Словом, куда ни повернись – у первосвященников, у князей, у судей, у чиновников, у друзей и недругов, у великих и ничтожных – все приобретается на наличные деньги; а так как мудрец относится к деньгам с презрением, то они систематически избегают его.
Но хотя мои права на самовосхваление не имеют пределов, однако надо же когда-нибудь кончить мою речь. Итак, спешу закончить; позволю только отметить в немногих словах тот факт, что есть в числе великих писателей такие, которые прославили меня как своими писаниями, так и своими деяниями; я не хочу, чтобы мои слушатели вынесли впечатление, будто я только одна собой восхищаюсь и не могу сослаться ни на какой авторитет, за что, конечно, не преминули бы меня упрекнуть законоведы. Последую же их примеру и позволю себе сослаться на некоторые авторитеты, хотя бы и не относящиеся к делу. Начну с общепризнанной истины, что, как гласит пословица, «если нет вещи, нужно ее подделать». Более конкретным образом высказывают ту же истину, когда твердят детям: «если хочешь быть умненьким, умей кстати прикинуться глупеньким». Судите же сами, какое это великое благо – глупость, если даже обманчивая тень ее, если простое подражание ей так рекомендуется авторитетными людьми. Еще откровеннее этот откормленный и выхоленный поросенок из эпикурова стада[81], рекомендующий «примешивать глупость к серьезным вещам», – напрасно только прибавил он «изредка». У того же поэта читаем в другом месте: «Побезумствовать кстати – разлюбезное дело!» В другом месте он говорит про себя, что «предпочитает казаться сумасбродом и болваном, чем мудрецом и букой». Сошлюсь также на Гомера. Телемака, которого он всячески расхваливает, он называет иногда «дитя неразумное». И трагики точно так же любят прилагать этот эпитет, в симпатичном смысле, к детям и юношам. А что составляет главный сюжет этой священной поэмы «Илиады», как не ярость и гнев одинаково глупых царей и народов?.. Наконец, что категоричнее этой похвалы Цицерона по моему адресу: «Глупцами, – говорит он, – полон мир». Но кому же неизвестно, что чем более распространено известное благо, тем оно превосходнее?.. Но, быть может, приведенные мной авторитеты не имеют достаточно убедительности в глазах христиан?
Хорошо, попробуем обосновать наши похвалы свидетельствами Священного Писания, с благосклонного позволения господ богословов. Трудную задачу беру я на себя.
Так как вряд ли было бы удобно снова вызывать муз с Геликона, тем более что и дело на этот раз не входит в их компетенцию, то, быть может, приличнее будет начать мне свое вступление на тернистый путь богословия обращением к душе Скота[82], чтобы она хоть на минутку переселилась из своей Сорбонны в мою грудь, а потом пусть переселяется куда ей угодно, хоть в ворону! Эх, если бы еще подходящую физиономию да богословское облачение в придачу!.. Одного только боюсь: увидев во мне столько богословской учености, не притянули бы меня по обвинению в краже, как будто бы я обобрала докторов богословия… Но я должна заметить, что вовсе нет ничего удивительного в моей богословской учености, если принять во внимание мою исконную и тесную дружбу с богословами, благодаря чему я успела кое-что перенять у них. Ведь заучил же этот болван Приап несколько греческих слов, которые ему удалось подслушать и записать, когда его господин читал вслух по-гречески?[83] Сошлюсь также на пример лукиановского петуха, который, живя постоянно с людьми, научился под конец довольно бегло изъясняться по-человечески[84].
Но пора к делу. Пишет Экклезиаст в первой главе: «Неразумным нет числа». Говоря о бесчисленности неразумных или глупцов, не хочет ли писатель сказать, что все люди глупы, за единичными исключениями, которые вряд ли стоит принимать во внимание? Еще определеннее выражается Иеремия, говоря в 10-й главе, что «глупым становится всякий человек от мудрости своей». Одному лишь Богу приписывает он мудрость, оставляя в удел людям глупость. Тот же пророк немного выше пишет: «Да не похвалится человек мудростью своей». Почему не хочешь ты, превосходный Иеремия, чтобы человек гордился своей мудростью? Да потому, ответит он, что нет у человека мудрости! Но возвращаюсь к Экклезиасту. «Суета сует, и все суета!» – восклицает он. Что иное хотел он сказать этими словами, как не то, что вся человеческая жизнь есть лишь некоторая игра глупости? Не представляют ли эти слова Экклезиаста блестящее подтверждение приведенного выше изречения Цицерона, что «мир полон глупцов»? Далее, мудрый Экклезиаст говорит: «Глупец изменчив, как луна, мудрец же неизменен, как солнце»: не заключается ли в этих словах намек на то, что род человеческий глуп поголовно, а эпитет мудрого приличествует лишь Богу, предполагая, что под луной разумеется человеческая природа, а под солнцем, источником света, Бог? Такое толкование как нельзя лучше гармонирует с этим изречением Христа в Евангелии, что «никто не благ, только – один Бог». А так как всякий, кто не мудр, – глуп, всякий же, кто благ, – мудр, как учат стоики, то отсюда с логической необходимостью вытекает, что все люди глупы. Далее, Соломон в 15-й главе говорит: «Глупость есть радость глупца». Этими словами премудрый царь хочет, очевидно, сказать, что без глупости нет никакой радости в жизни. Ту же мысль находим и в другом месте, в следующих словах: «Кто умножает знание, умножает скорбь, и чем умнее человек, тем менее доволен он жизнью». Не ту ли самую мысль находим мы у того же превосходного моралиста, когда он говорит в 7-й главе: «Сердце мудрых – там, где печаль, а сердце глупых – там, где веселие»? После всего этого понятно, почему этот мудрый Соломон не удовольствовался изучением мудрости, но счел нужным также и со мной познакомиться. Если мне не верите, вот вам его собственные слова: «И отдал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и науку, заблуждения и глупость». Обратите здесь внимание на то обстоятельство, что глупость упомянута на последнем месте: это для того, чтобы оттенить ее превосходство, так как вам хорошо известно, что, по церковному чину, лицо, первое по своему достоинству, занимает всегда последнее место, согласно евангельскому изречению: «первые будут последними, а последние первыми». Но что глупость имеет превосходство перед мудростью, совершенно ясное свидетельство тому находим в сочинении известного церковного писателя. Слова его я, впрочем, приведу не иначе, как под условием, что вы поможете соответствующими ответами на мои вопросы ввести вас в занимающую меня мысль, как это делают у Платона собеседники Сократа. Что надо более скрывать, по-вашему: то ли, что редко и ценно, или то, что общераспространено и дешево? Вы молчите? Ну что ж, если не хотите мне ответить, за вас ответит мне эта греческая пословица: «Кувшину и у порога неопасно». Чтобы предупредить всякую попытку возражения, спешу заявить, что пословицу эту цитирует сам Аристотель, которого боготворят наши магистры. Не думаю, чтобы среди вас нашелся такой дурак, чтобы драгоценные камни и золото оставить на улице, «у порога». О нет, такие вещи вы припрятываете как можно дальше и надежнее – в самые потаенные уголки окованных железом с секретными замками сундуков. Стало быть, то, что драгоценнее, то прячут, а то, что подешевле, оставляют на виду. С другой стороны, авторитет, на который я ссылаюсь, запрещает скрывать мудрость и рекомендует скрывать глупость. «Человек, скрывающий свою глупость, – говорит он, – лучше человека, скрывающего свою мудрость». Стало быть, мудрость есть менее ценная вещь, чем глупость. И Священное Писание приписывает глупцу простодушие и прямоту, меж тем как мудрец всегда ставит себя выше других. Так, по крайней мере, понимаю я слова Экклезиаста, 10-я глава: «Идя по улице, глупец всех встречных принимает за глупцов». Но приравнивать себе других – это значит приписывать им свои собственные достоинства (кто же, думая о себе, думает о чем либо ином, как не о достоинствах своих?), а не есть ли это признак необыкновенного простодушия? Неудивительно поэтому, что нисколько не стыдно было великому царю сказать о себе, 30-я глава: «Я – глупейший из людей». Точно так же апостол Павел в своем послании к Коринфянам признается, не совсем, правда, охотно: «Как неразумный говорю я, и даже более», – он как бы считает позорным уступить кому-либо в неразумии.