Дейна Роув – В своем мире (страница 5)
Он отступил, пропуская её вперед.
Комната. Четыре кровати, застеленные одинаковыми серыми одеялами. Две тумбочки. Один шкаф на всех. На подоконнике – засохший кактус в пластиковом горшке. На стенах – следы от клея, где когда-то висели плакаты. Окно выходило на тот самый двор с качелями и забором с колючей проволокой.
В комнате никого не было. Было тихо.
«Обед через час, в столовой на первом. Воспитательница – Валентина Ильинична. К ней все вопросы. Личные вещи сдаются на хранение. Деньги, ценности, телефоны».
«У меня нет ничего ценного», – тихо сказала Кейт.
Директор кивнул, как будто это было именно то, что он ожидал услышать. «Осваивайся». И ушел, закрыв за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре.
Кейт осталась одна посреди комнаты. Она поставила рюкзак на ближайшую к двери кровать – самую неудобную, на проходе. Сняла куртку. Села на жесткий матрас. Одеяло было грубым, колючим на ощупь.
Она сидела и смотрела на свои руки. На шрам на внутренней стороне ладони, оставшийся от разбитого стекла. Он уже затянулся, стал тонкой белой нитью. Настоящее. Физическое. Всё остальное – этот дом, эти правила, эта жизнь – казалось чудовищной ошибкой, кошмаром, из которого она вот-вот проснется в своей комнате, под звуки радио из кухни, где мама готовит завтрак.
Но она не просыпалась.
Тишину нарушили шаги за дверью, голоса, смех. Резкий, громкий, немного истеричный смех. Дверь распахнулась.
В комнату ввалились три девушки. Примерно её возраста, может, чуть старше. Они замолкли, увидев её.
Первая, высокая и костлявая, с коротко выбритыми висками и пирсингом в брови, оценивающе посмотрела на Кейт. «О. Новая.»
Вторая, полная, с круглым, румяным лицом и слишком яркой помадой, ухмыльнулась. «Место заняла. Это чья?»
Третья, маленькая, тщедушная, с испуганными глазами за толстыми очками, просто прижала к груди папку с учебниками и смотрела в пол.
«Меня поселили сюда», – сказала Кейт, и её голос прозвучал тише, чем она хотела.
«С директором приехала? Значит, особенная, – фыркнула первая, та, с выбритыми висками. Её звали, как Кейт позже узнает, Бет. – Я Бет. Это Эмма – А это Джесс. Ты кто?»
«Кейт».
«Не местная, да? По акценту слышно, что из города. Что, родители кинули?»
Кейт не ответила. Она просто смотрела на них. Они были частью этого места. Частью новых правил. Они были чужими, и в их глазах не было ни капли тепла, только любопытство, смешанное с агрессией – стандартная реакция стаи на нового.
«Ну ладно, молчунья, – сказала Эмма, плюхнулась на свою кровать, снимая огромные розовые кроссовки. – Только запомни: нашу еду не трогать, косметику не трогать, с нашими пацанами не флиртовать. И убирай за собой. А то сама разберешься».
Бет подошла к своему шкафчику, стала рыться в вещах, явно демонстрируя пренебрежение. Джесс, не поднимая глаз, прошла к своей кровати в углу и села, уткнувшись в книгу. Но Кейт чувствовала, как та украдкой наблюдает за ней.
Так состоялось её холодное знакомство с новой «семьёй». Никаких объятий, никаких слов поддержки. Территория была поделена, иерархия ясна. Она была в самом низу. Новенькая. Тихая. С тенью в глазах, которую все сразу заметили, но никому не было до неё дела.
Одиночество в больничной палате было одним. Оно было чистым, стерильным, почти священным. Одиночество здесь, в этой комнате на четверых, было другим. Унизительным. Постыдным. Ты был один, но тебя всё время видели, слышали, оценивали. Ты был лишним телом в пространстве, где у каждого уже была своя роль, свои тайные союзы и вражда
Чувство вины пришло позже, в первую же ночь.
Когда свет погас и в комнате воцарилась тьма, нарушаемая лишь храпом Эммы и шорохами Бет, переписывающейся с кем-то по телефону, Кейт лежала, уставившись в потолок. И оно накатило. Не волной, а тихой, ядовитой сыростью, просачивающейся в каждую клетку.
Это была её вина.
Она выжила. Они – нет.
Она ненавидела эти поездки по воскресеньям, ворчала, отнекивалась. Может, если бы она была в другом настроении, если бы не сидела, уткнувшись в телефон, если бы сказала что-то доброе… Может, что-то пошло бы иначе? Цепочка событий была бы другой? Может, они задержались бы на пять минут, и тот фургон пронесся бы мимо?
Почему она не пристегнулась? Отец всегда просил. Если бы пристегнулась, травм было бы меньше, может, она могла бы… что? Помочь? Позвать на помощь громче?
Она выжила, потому что была безответственной. Потому что ненавидела ремни. Она выжила по чистой, подлой случайности, украв жизнь у тех, кто был этого достоин больше.
Мама. Папа. Они лежали под этими серебристыми одеялами, а она дышала. Её грудь поднималась и опускалась, впитывая этот воздух, который больше не принадлежал им.
Глаза оставались сухими. Слез не было. Была только эта гнетущая, каменная тяжесть в груди, чувство, что внутри неё образовалась черная дыра, которая засасывает всё: свет, звуки, желания. И эта дыра была выстлана чувством вины. Самовоспроизводящимся, вечным.
Она повернулась на бок, лицом к стене. В кармане джинс, висевших на спинке стула, лежал камень. Она сжала его в кулаке через ткань. Якорь. Но на этот раз он не помогал. Он просто был холодным камнем в кармане.
Из темноты, из угла комнаты, донесся шёпот. Бет говорила по телефону: «…ну да, новая. С приветом. Глаза как у мертвой рыбы… Не, не будешь, она страшная…»
Кейт зажмурилась. Никого. Я никого сюда не впущу, – прошептала она про себя, превращая это в мантру, в обет. Никогда. Ни за что.
Это решение созрело не в один миг. Оно кристаллизовалось за те недели, что она провела в Доме №8. Из мелких, ежедневных унижений и подтверждений.
В столовой, где всегда не хватало мест, и ей приходилось есть стоя у подоконника.
На уроках в вечерней школе (её определили туда, чтобы она могла нагнать программу), где учителя смотрели на неё с жалостью, а одноклассники – с подозрением.
В душевой, где вода была то ледяной, то обжигающе горячей, а занавески не было, и приходилось мыться, торопясь, под взглядами других.
В те редкие «воспитательные часы» с Клэр Амур, которая пыталась говорить «по душам», но её слова были заезженными, как старые пластинки: «нужно смотреть в будущее», «родители хотели бы, чтобы ты была счастлива». От этих слов тошнило.
И люди. Они были повсюду. Дети, подростки, с биографиями, разбитыми ещё более страшно, чем у неё. Кто-то был агрессивным, кто-то – забитым, кто-то – льстивым и подлым. Все они выживали как могли. И все они искали связи, создавая хрупкие, токсичные альянсы, чтобы было теплее в этом холодном доме.
Кейт отвергала все попытки сближения. Молчанием. Отстраненностью. Взглядом, который говорил: «Не подходи». Она стала призраком, тенью, которая скользит по коридорам, выполняет свои обязанности (её заставили мыть полы в коридоре на втором этаже), тихо ест, тихо спит.
Единственным живым человеком в её мире оставалась Диана. Она приезжала раз в неделю, забирала Кейт в город на сеансы. Эти поездки были глотком воздуха. Не потому, что было легко – на сеансах они начинали потихоньку касаться боли, и это было мучительно, – а потому, что машина Дианы, её кабинет с мягким светом и книгами, её спокойное присутствие были островком другой реальности. Реальности, где к ней относились как к человеку, а не как к номеру в ведомости.
Однажды, после особенно тяжелой недели, когда Алёна «случайно» вылила на её единственные чистые джинсы чашку с чаем, а Света потом долго ржала над этим, Кейт сидела в кабинете Дианы и молчала почти весь сеанс.
«Что происходит, Кейт?» – спросила Диана мягко.
«Ничего. Всё как всегда».
«Ты выглядишь… истощенной. Не только физически».
Кейт сжала в руке камень, который теперь всегда носила с собой. «Там… нельзя расслабиться. Ни на секунду. Все смотрят. Все чего-то ждут. Или хотят что-то забрать».
«Что они могут забрать?»
«Всё, что осталось», – выдохнула Кейт.
Диана помолчала. «А что осталось, Кейт?»
Этот вопрос повис в воздухе. Что осталось? Боль? Вина? Пустота? Страх? Призраки родителей? Голос в темноте, который иногда всё ещё шептал ей «не бойся» по ночам?
«Ничего, – сказала она наконец. – И поэтому я никого не впущу. Чтобы и этого ничего никто не отнял. Чтобы… чтобы не пришлось снова терять».
Она впервые сформулировала это вслух. Свою новую, железную истину.
Диана не стала спорить. Она лишь кивнула. «Это твоя крепость, Кейт. Ты строишь стены, чтобы защитить то, что внутри. Я понимаю. Но помни: в крепости можно умереть от голода и холода, даже если снаружи враг её не возьмет».
«Лучше умереть в своей крепости, чем быть преданным на чужом поле», – парировала Кейт, и её голос прозвучал чуть ли не дерзко.
Диана улыбнулась, но в улыбке была грусть. «Ты говоришь, как настоящая королева-изгнанница. Но даже королевам нужны хоть какие-то подданные. Хотя бы один верный оруженосец».
«Оруженосцы предают», – сказала Кейт, глядя в окно. Она думала не об историях, а о взгляде тети Лоры, о быстром отъезде социального работника, о хищных глазах Алёны.
«Не все», – тихо сказала Диана. Но Кейт уже не слушала.
Решение было принято. Окончательно. Никого не впускать. Держать дистанцию. Пережить. Дожить до восемнадцати, получить свою квартиру (социальную, положенную сироте), уйти и замкнуться в своем мирке навсегда. Стать тихим, незаметным призраком в большом городе. Это был план. Единственный, какой она могла придумать.