Дейна Роув – В своем мире (страница 4)
Но они не уходили. Они просто стояли там, в углу её сознания, немые, пустые призраки.
И снова, как тогда, в самое отчаянное мгновение, когда ей казалось, что она сойдет с ума прямо сейчас, от этой немой пытки…
Кейт…
Голос. Тот самый.
«…здесь темно. Но ты не одна».
И видения рассеялись. Осталась только темнота палаты и тихий писк монитора, к которому её снова подключили. Она лежала, тяжело дыша, и слушала. Больше голос не звучал. Но обещание, странное, иррациональное обещание, повисло в воздухе: ты не одна.
Кто это был? Продукт её сломанной психики? Ангел-хранитель? Голос её собственного умирающего детства?
Она не знала. Но в тот момент, впервые за все дни боли, страха и пустоты, это принесло не страх, а слабое, почти неуловимое облегчение. Кто-то был там, в темноте. Даже если это была только её темнота.
На следующее утро пришла Диана. Она принесла с собой не цветы и не конфеты, а небольшую, гладкую речную гальку, темно-серую, с белой прожилкой.
«Вот, – сказала она, положив камень на прикроватный столик. – Это якорь».
Кейт с недоумением посмотрела на камень, потом на женщину.
«Когда чувствуешь, что начинаешь уплывать – в мысли, в воспоминания, в пустоту, – возьми его в руку. Почувствуй его вес. Его текстуру. Он холодный? Теплый? Гладкий? Шероховатый? Он реальный. Он здесь и сейчас. Он может помочь вернуться. В это место. В этот момент».
Кейт не потянулась к камню. Но она смотрела на него. На этот невзрачный, простой предмет. Якорь. Чтобы не уплыть.
«Вчера… время пропало», – вдруг сказала она тихо, не отрывая взгляда от гальки.
Диана не выразила удивления. Она лишь слегка наклонила голову. «На сколько?»
«Не знаю. Не помню».
«Ты была напугана?»
Кейт задумалась. «Нет. Было… ничего. Потом стало страшно, когда поняла».
«Это тоже способ защиты, Кейт. Провалы во времени, диссоциация. Твой мозг так отдыхает от боли, которой не может избежать. Он просто… отключает питание».
«Это ненормально», – прошептала Кейт.
«Это – реакция на ненормальную ситуацию, – поправила её Диана. – В рамках того, что с тобой случилось, это нормально. Но наша с тобой задача – мягко, без насилия, сделать так, чтобы такие «отключения» случались все реже. Чтобы ты могла жить в непрерывном времени. Даже если это время будет болезненным».
«Не хочу, чтобы оно было болезненным».
«Я знаю, – снова сказала Диана. – Никто не хочет. Но боль – это часть жизни. Так же, как и радость. Щит защищает от боли, но он не пропускает и радость. Он оставляет тебя в вакууме».
Кейт молчала. Она снова смотрела в окно. Дождь, казалось, шёл вечно. Он смыл тот мир, в котором она жила. И теперь поливал этот – новый, без родителей, без будущего, с белыми стенами и пищащими мониторами.
«Мне скоро выписывают?» – спросила она.
«Через несколько дней, когда врачи будут уверены, что с твоими переломами всё в порядке. Потом… тебя ждет детский дом. Временное размещение. Пока не решится вопрос с опекой».
«Опеку не надо решать, – быстро, почти резко сказала Кейт. – Мне почти восемнадцать. Я справлюсь сама».
Диана внимательно посмотрела на неё. «Ты уверена?»
«Да».
В этом «да» была вся её новая, хрупкая, но уже формирующаяся философия. Никого не впускать. Ни к кому не привязываться. Не давать миру возможности нанести новый удар. Если ты один, терять нечего. Стены щита должны стать крепостными стенами. И жить она будет внутри них. Одна.
«Хорошо, – сказала Диана, не споря. – Тогда мы будем работать над тем, чтобы ты справлялась. Не просто существовала за щитом, а именно справлялась. В мире. С миром».
Она ушла, оставив камень на столике.
Кейт долго лежала, глядя в потолок. Потом медленно, преодолевая боль в ключице, потянулась и взяла гальку. Она была прохладной, тяжеловатой для своего размера, абсолютно гладкой, кроме одной шероховатой грани. Реальная. Конкретная. Якорь.
Она сжала её в ладони так сильно, что побелели костяшки пальцев. Боль от сжатия была острой, живой, настоящей. И в этой боли, в этом простом физическом ощущении, был странный, горький комфорт.
Да, она здесь. В больничной палате. Родители мертвы. Её тело сломано. Её разум дает сбои. Но этот камень в её руке – реален. Её боль – реальна. И её одиночество – реально.
Это было начало. Начало жизни в новом, усеченном мире. Мире после «после». Мире, где главным и единственным жителем была она сама. И её призраки. И голос в темноте, который говорил «не бойся».
Она не знала тогда, что этот голос станет для нее и спасением, и проклятием. Что он приведет к ней Питера. И что именно он окажется самым большим предательством из всех возможных.
Но это будет потом. А пока был только белый потолок, писк монитора, холодный камень в ладони и всепоглощающая, оглушающая тишина – предвестница тех семи долгих лет одиночества, что ждали её впереди.
Тишина, в которой уже начинали роиться первые, едва уловимые шёпоты другого мира. Того, что она однажды назовет своим.
Глава 3
Машина социальной службы была серой, как день за окном, и пахла старым пластиком, дешевым освежителем воздуха и тоской. Кейт сидела на заднем сиденье, прижавшись к двери, и смотрела на город, проплывающий мимо. Он казался чужим, подернутым пеленой, будто она смотрела на него сквозь грязное стекло. В руке, сжат в кулаке, лежал тот самый камень – её якорь. Он был единственной связью с чем-то, что она могла назвать «своим».
Её выписали из больницы. Тело заживало: ребра больше не кололи при каждом вдохе, ключица срослась, остались только желто-зеленые синяки и шрамы от порезов, тонкие, как нити. Врачи говорили о «физическом восстановлении», социальные работники – о «временном решении». Тетя Лора приезжала на выписку, говорила что-то о «тяжелых обстоятельствах» и «своих возможностях». В её глазах читалось облегчение, когда Кейт сказала, что согласна на детский дом. Просто чтобы закончить этот разговор.
Взрослеть пришлось мгновенно. В семнадцать лет и девять месяцев она уже была не ребенком, а проблемой, которую нужно было решить до её совершеннолетия. Её «делом» занималась женщина, с вечно озабоченным лицом и папкой, из которой всё время что-то выпадало.
«Дом №8, – говорила она сейчас, сидя рядом с водителем. – Хороший дом. Директор, человек строгий, но справедливый. Там есть ребята твоего возраста, готовятся к выпуску. Освоишься».
Кейт молчала. Она не хотела «осваиваться». Она хотела исчезнуть.
Машина свернула с асфальтовой дороги на гравийную, подпрыгивая на кочках. Они ехали куда-то на окраину, где многоэтажки сменялись частными домами с покосившимися заборами, а затем и вовсе появился длинный, двухэтажный кирпичный барак, обнесенный высоким забором с колючей проволокой поверху. Не тюрьма, но что-то очень на неё похожее. На воротах – вывеска, облупившаяся краска: «Социально-реабилитационный центр для детей и подростков №8».
Сердце у Кейт упало куда-то в желудок и замерло там, холодным комом.
Ворота открылись, машина заехала во двор. Двор был пустым, если не считать пару голых деревьев и качели с ободранными сиденьями. Из окна первого этажа на них уставились несколько любопытных лиц. Быстро появились и исчезли.
Женщина с папкой в руках вышла, хлопнув дверцей. «Выходи, Кейт. Встречают».
У Кейт была одна сумка. Небольшой рюкзак, который ей купили уже после аварии, с минимальным набором вещей: белье, пара футболок и джинсы из старой жизни, зубная щетка, тетрадь, которую она ни разу не открыла, и камень. Всё. Вся её жизнь умещалась в пятнадцати литрах нейлоновой ткани.
Она вышла. Холодный ветер ударил в лицо, зашевелил её коротко остриженные волосы (длинные были сбриты в больнице из-за шва на голове). Она стояла на сером, потрескавшемся асфальте и чувствовала себя голым нервом, выставленным на всеобщее обозрение.
Из двери здания вышел мужчина. Высокий, сутулый, в просторном пиджаке. Лицо длинное, усталое, с глубокими складками по бокам рта. Директор.
Директор оценивающе оглядел Кейт с ног до головы. Его взгляд был не злым, но бесконечно уставшим и безучастным, как у ветеринара, осматривающего очередную больную скотину. «Пойдем, – сказал он просто и развернулся, идя назад к двери.**
Женщина сунула Кейт в руки какую-то папку с документами. «Все вопросы к директору. Удачи, детка». И почти побежала обратно к машине. Дверца захлопнулась, двигатель заурчал, и серая машина скрылась за воротами, оставив Кейт одну наедине с директором и этим местом.
Мир сузился до размеров длинного, пахнущего капустой и хлоркой коридора. Линолеум на полу был стерт до основания в некоторых местах, стены выкрашены в два цвета: снизу – грязно-зеленая масляная краска, сверху – грязно-бежевая. Лампы дневного света под потолком мерцали, издавая назойливый гул.
Директор шел впереди, не оборачиваясь, его каблуки гулко стучали по пустому коридору. «Правила простые. Подъем в семь. Завтрак в восемь. Школа или ПТУ – по расписанию. Обязанности по дому распределяет воспитатель. Комендантский час – десять. Покидать территорию без письменного разрешения – нельзя. Конфликты – ко мне. Болезнь – к медсестре. Всё понятно?»
Кейт кивнула, хотя он этого не видел. Её голос застрял в горле.
Они поднялись на второй этаж. Здесь пахло по-другому – пылью, старым деревом и чужим потом. Директор остановился у одной из дверей, вынул из связки ключ и открыл. «Твоя комната. На четверых. Соседки уже есть. Убирайте по очереди».