Дейна Роув – В своем мире (страница 3)
Её навещали. Социальный работник – женщина с мягким голосом и слишком блестящими глазами, которая говорила о «временном размещении» и «психологической поддержке». Полицейский – молодой, неловкий, который задавал вопросы об аварии. Кейт отвечала односложно или молчала. Её воспоминания были как снимки, выхваченные вспышкой: дождь, смех матери, синий фургон, взгляд отца. Она не могла сложить их в последовательность. И каждый раз, когда она пыталась, её начинало тошнить, а в ушах нарастал тот самый звон.
Полицейский сказал, что водитель фургона тоже погиб на месте. Ни алкоголя, ни наркотиков. Вероятно, заснул за рулем, выехал на встречную полосу. Обычная история. Ужасающе, банально обычная.
Однажды утром в палату тихо вошла тетя Лора, младшая сестра отца. Кейт увидела её красные, опухшие глаза, дрожащие губы. Лора подошла к койке, взяла её не травмированную руку в свои холодные ладони и разрыдалась. Её слезы капали на больничное одеяло, оставляя темные пятна.
«Бедная моя девочка… О, Господи… Марк… Элис…»
Кейт смотрела на неё. Она видела боль на лице тети, видела, как та страдает, и чувствовала… ничего. Ни капли сопереживания, ни желания плакать вместе с ней. Только легкое раздражение от этого шума, от этой демонстрации чувств, которые она сама была неспособна ощутить. Она молча вынула свою руку из ладоней Лоры и отвернулась к стене.
«Кейт… детка…» – голос тети дрогнул от обиды и недоумения.
«Устала», – хрипло сказала Кейт в стену.
Лора постояла еще минутку, пошмыгав носом, потом вышла, прикрыв за собой дверь. Больше она не приходила. Позже Кейт узнает, что у тети Лоры была своя, непростая жизнь – маленькая квартира, проблемный муж, свои дети. Взять семнадцатилетнюю племянницу-инвалида (пока что) ей было не под силу. Да и Кейт не хотела, чтобы её брали.
Одиночество стало её крепостью. Молчание – её языком.
Самым странным были ночи. Днем её хоть как-то отвлекали процедуры, визиты, белый свет из окна. Ночью же палата погружалась в синеватый полумрак, подсвеченный лишь лампочкой над дверью и мерцающими экранами аппаратов. И вот тогда начиналось.
В тишине, нарушаемой только писком монитора и далекими шагами по коридору, к ней возвращались звуки. Не память о них – сами звуки. Она снова и снова слышала тот самый, разрывающий душу лязг металла. Визг тормозов. Глухой удар. Иногда ей чудился смех матери. Или голос отца, говоривший о нейронных связях. Они звучали так ясно, будто кто-то включил запись у неё в голове.
А однажды, в предрассветный час, когда снотворное уже почти перестало действовать, она увидела.
Не сон. Она не спала. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в темный угол палаты. И вдруг угол… заколебался. Поплыл. Из него стало сочиться что-то темное, густое, как дым, но дым не поднимался, а стелился по полу, наполняя комнату. И в этой темноте зажглись две точки. Две фары. Синие, холодные. Они смотрели на неё.
Сердце в груди забилось с такой силой, что Кейт испугалась, что сорвет все датчики. Она не могла пошевелиться, не могла закричать. Она только смотрела, как фары приближаются, растут, заполняют всё её поле зрения. Она снова почувствовала тот запах – горящего металла, бензина, и чего-то сладковато-медного – крови.
И снова, прямо перед самым «столкновением», когда темнота уже готова была поглотить её, она услышала его.
«Кейт… не бойся…»
Голос мальчика. Тихий. Успокаивающий.
И видение рассеялось. Угол снова стал просто углом. В палате был только сизый полумрак и мерцание аппаратуры. Она лежала, обливаясь холодным потом, дрожа всем телом. Это была галлюцинация. Явная, беспросветная галлюцинация. Но голос… голос казался более реальным, чем голос медсестры утром.
На следующий день пришла Диана. Первый раз. Та самая Диана, которая позже станет её психологом, якорем и, в каком-то смысле, мучителем. Тогда же она была просто незнакомой женщиной лет сорока, рекомендованной социальной службой как специалист по работе с острым травматическим шоком у подростков.
Она вошла без стука, тихо, как тень. Высокая, стройная, в темных брюках и простом свитере. У неё были спокойные серые глаза и голос, похожий на тёплое молоко, – мягкий, обволакивающий, лишенный какой бы то ни было слащавости или фальшивого сочувствия.
«Здравствуй, Кейт. Меня зовут Диана. Я психолог. Можно я посижу с тобой немного?»
Кейт, привыкшая уже к тому, что в её палату входят без спроса, молча кивнула, не отрывая взгляда от окна, за которым моросил всё тот же бесконечный осенний дождь.
Диана придвинула стул, но не села прямо у койки, а отодвинулась на почтительное расстояние, давая Кейт пространство. Она не задавала дурацких вопросов вроде «Как ты себя чувствуешь?» или «Хочешь поговорить?». Она просто сидела. Молча. Минуту, две, пять.
Тишина была не напряженной, а… наполненной. В ней было больше присутствия, чем в словах всех предыдущих посетителей вместе взятых.
«Дождь не кончается», – наконец сказала Диана, тоже глядя в окно. Простое наблюдение. Никакого подтекста.
Кейт ничего не ответила.
«Когда я была немного старше тебя, – тихо начала Диана, – со мной тоже произошло одно событие. Не ДТП. Другое. Но после него я долгое время видела всё как будто через толстое стекло. Как в аквариуме. Я видела людей, их рты двигались, но звуки до меня доходили искаженными, далекими. А мои собственные чувства… будто кто-то вынул батарейки. Пустота».
Кейт медленно повернула голову. Впервые за много дней она посмотрела прямо на вошедшего к ней человека. Не скользнула взглядом, а именно посмотрела. В глазах Дианы не было жалости. Было понимание. И что-то ещё… твердая, непоколебимая реальность.
«Это нормально, – сказала Диана, встречая её взгляд. – То, что ты чувствуешь. Или не чувствуешь. Это способ твоего разума защитить тебя. Он поставил щит. Очень толстый, очень прочный. Пока он нужен. Но когда-нибудь, Кейт, его придется понемногу опускать. Иначе за этим щитом останешься только ты одна. Навсегда».
«Мне и так одна», – хрипло вырвалось у Кейт. Первое за несколько дней полноценное предложение.
Диана кивнула. «Да. Сейчас – да. Физически и эмоционально ты одна. Но мир по ту сторону щита – он всё ещё там. Он другой. Он никогда уже не будет прежним. Но он есть. И в нем есть другие люди. Не такие, как твои родители. Другие. И возможно, когда-нибудь, ты захочешь их увидеть. Услышать».
Кейт снова отвернулась к окну. «Не хочу».
«Я знаю, – мягко сказала Диана. – Сейчас не хочешь. Я буду приходить, Кейт. Не чтобы мучить тебя вопросами. А чтобы просто быть здесь. Чтобы ты знала: есть кто-то, кто сидит по эту сторону твоего щита. И видит тебя. Даже если ты не хочешь, чтобы тебя видели».
Она посидела ещё несколько минут в тишине, потом встала. «До завтра».
После её ухода в палате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. В ней остался след… присутствия. Не навязчивого, а просто факта: есть другой человек, который знает про щит. Который не пытается его сломать или перелезть через него, а просто признает его существование.
В тот же день вечером случился первый «провал».
Медсестра принесла ужин – перетертое пюре с котлетой, кисель. Кейт, как всегда, лишь поковырялась в еде. Медсестра, цокнув языком, забрала поднос и вышла. Кейт осталась одна. Она смотрела на экран монитора, где зеленым зубцом бежала её жизнь – кардиограмма. Ритмично, монотонно.
И вдруг… провал.
Не в памяти. Во времени.
Одна секунда она смотрела на зеленую линию, а следующее сознательное мгновение – она смотрела уже на темный экран. Монитор был выключен. За окном была уже не серая мгла, а черная ночь. На столике рядом стоял нетронутый стакан с водой, которого, она была уверена, секунду назад не было.
Пропало время. Минут десять? Пятнадцать? Полчаса?
Сердце ёкнуло от странного, холодного страха. Она ничего не помнила. Не было снов, не было мыслей. Был просто белый шум, а потом – прыжок вперед. Как будто кто-то вырезал кусок кинопленки и склеил концы.
Она замерла, прислушиваясь к себе. Голова не болела. Ничего не болело. Она просто… отключилась. Диссоциация. Она где-то слышала это слово. Отделение себя от происходящего. От своих чувств, от своего тела, от времени.
Это был первый звоночек. Первая трещина в реальности, рожденная невыносимым давлением горя. Её разум, не сумев переварить утрату, начал отказываться переваривать что бы то ни было. Просто выключаться.
Кейт медленно подняла свою здоровую руку перед лицом. Посмотрела на неё. Свою? Да, её. Но ощущение было странным. Будто она смотрела на руку через толстое, волнистое стекло. Будто эта рука была куклой, а она сама находилась где-то сзади, внутри черепа, наблюдая за марионеткой по имени Кейт.
Она убрала руку. Лучше не смотреть. Лучше ничего не чувствовать.
Ночью пришли видения снова. На этот раз не фары, а лица. Лица отца и матери. Они были не мертвыми и не искаженными ужасом. Они были такими, как всегда. Отец улыбался, поправляя очки. Мама что-то говорила, жестикулируя. Они были яркими, почти живыми. Но они молчали. Или она не слышала? Они просто смотрели на неё из темноты, и в их глазах было… ничего. Ни упрека, ни любви, ни печали. Пустота. И это было страшнее любых кошмаров.
Она зажмурилась, зарылась лицом в подушку, которая пахла больницей. «Уйдите, – прошептала она в ткань. – Пожалуйста, уйдите».