Дейна Роув – В своем мире (страница 2)
Её вытащили на холодный, мокрый асфальт. Дождь снова закапал на лицо, смешиваясь с теплой кровью и чем-то еще – соленым, горьким. Она лежала на спине, глядя в небо. Над ней склонился парамедик, молодой парень с усталым лицом.
«Ты в порядке, ты в порядке, – повторял он, накладывая на её шею жесткий воротник. Его голос был плоским, как доска. – Как тебя зовут?»
Она попыталась ответить. «Кейт…»
«Хорошо, Кейт. Смотри на меня. Только на меня».
Но её взгляд упрямо полз в сторону. Туда, где была их машина. Вернее, то, что от неё осталось. Сплющенный, искореженный кусок металла, в который въелся огромный синий фургон. Его кабина была тоже помята, но цела. Из двери фургона, приоткрытой, на землю стекала темная жидкость. Рядом с их машиной, на брезентовых носилках, лежало тело, накрытое до шеи серебристым одеялом. Светлые волосы. Край одеяла уже намок от дождя.
И чуть дальше – вторые носилки. На них – целиком, с головой, накрытое таким же одеялом. Рядом на асфальте, в луже, лежал бордовый свитер. Тот самый.
Мир сжался до этих двух точек. Двух серебристых прямоугольников на сером асфальте под осенним дождем.
«Родители…» – выдавила она из себя.
Взгляд парамедика дрогнул. Он быстро перевел глаза на её травмы, стал что-то говорить про переломы, про шок, но она уже не слышала. Она видела, как к носилкам с телом матери подошел человек в форме, что-то записал на планшете, кивнул. Двое других в ярко-желтых жилетах взялись за ручки носилок, приподняли их. Движение было плавным, почти нежным.
«Нет… – прошептала Кейт. – Нет, нет, нет…»
Она попыталась встать, оттолкнуть парамедика. Но тело не слушалось. Его сковала ледяная, абсолютная слабость.
«Не смотри, – снова сказал парамедик, пытаясь закрыть ей глаза рукой. – Не надо смотреть».
Но она смотрела. Пока носилки с телом матери не скрылись в открытых задних дверях машины скорой помощи с мигающими, но беззвучными, как в немом кино, синими огнями. Пока такие же носилки не унесли и отца. На месте, где они лежали, остались только темные, размытые пятна и одинокий, затоптанный в грязь бордовый рукав.
Потом приподняли и её. Резкий приступ тошноки, головокружения. Небо проплыло над головой, сменилось белым потолком салона другой скорой. Заскрипели двери, захлопнулись. Звук был окончательным. Как удар топора по дереву.
Двигатель взревел, машина рванула с места. Мир за маленьким грязным окошком поплыл в обратную сторону. Уносило последние минуты её прежней жизни. Разбитую машину, синий фургон, пятна на асфальте, одинокий кед, оставшийся на обочине. Всё меньше, меньше, пока не превратилось в точку и не исчезло в серой пелене дождя и сумерек.
Кейт лежала на жестких носилках, пристегнутая ремнями. Парамедик что-то колол ей в руку, говорил успокаивающие слова. Но она их не слышала. Внутри нее воцарилась та самая, абсолютная тишина. Та, что была после удара. В ней не было места для боли, для страха, для осознания. Была только пустота. Белый, беззвучный шум.
Она смотрела в потолок, на небольшую трещину в пластиковой обшивке. Смотрела, не моргая. Дождь стучал по крыше машины, отбивая дробный, безумный ритм. Но для неё этот стук уже не значил ничего. Как и сирена, вывшая за тонкими стенками. Как и голоса по рации. Как и собственная разбитая плоть.
Она ушла. Не в обморок. Нет. Она просто… отступила. Отключилась. Слишком большое, слишком чудовищное не могло быть переварено здесь и сейчас. Сознание, чтобы не сгореть дотла, совершило акт самоуничтожения. Оно не стерло память – оно вынесло её за скобки. Отделило «себя-сейчас» от «той-девушки-тогда».
Кейт смотрела на трещину в потолке и думала, что она похожа на реку на карте. Или на шрам. Она следила за её изгибами, углублялась в её лабиринт, пока внешний мир не перестал существовать. Остался только этот белый пластик, эта черная линия и гул в ушах, заменяющий все звуки.
Так началось её великое расщепление. В карете скорой помощи, увозящей её из одного небытия в другое, под стук дождя, отбивающего прощальный марш по крыше её детства.
Она не знала тогда, что с этого момента она будет жить в двух мирах сразу. В том, где дождь, асфальт, больницы, детские дома, психологи и одинокие ночи. И в том, где навсегда остановилось время – в синем сиянии фар, в брызгах красного стекла, в качающейся деревянной лошадке и в голосе мальчика, сказавшего «не бойся».
Она не знала, что травма – это не событие. Это страна. Со своими законами, ландшафтами и призраками. И ей предстоит стать её единственной жительницей. И её безумной королевой.
А пока машина мчалась по мокрым улицам, увозя её в «после». В «навсегда». И трещина в потолке расползалась, превращаясь в паутину, в лабиринт, в карту того пути, по которому ей предстояло блуждать долгих семь лет. Пути, который начался здесь, в этот миг, под стук дождя и вой сирены.
Миг, который сломал жизнь.
Глава 2
Белое.
Это был первый цвет, который вернулся из небытия. Не цвет – отсутствие цвета. Бесконечное, безразличное, стерильное белое потолка. Оно плыло над головой, размытое, лишенное деталей, как плотный туман. Кейт смотрела в него, не понимая, где она, кто она, и что это за странная тяжесть, сковавшая её тело.
Потом пришел звук. Монотонный, ритмичный писк. Где-то слева. Он бился о тишину, как метроном, отмеряя куски времени, которые она не могла осознать.
Затем – запах. Резкий, химический, въедливый запах антисептика, отбеливателя и чего-то сладковато-приторного – возможно, болезни, возможно, лекарств. Этот запах пробился сквозь вату, в которую было завернуто её сознание, и вызвал первый рефлекс – легкую тошноту, подкативший к горлу ком.
Она попыталась пошевелиться. Тело ответило не болью – боль придет позже, когда сознание окрепнет, – а абсолютным, чужим неподчинением. Оно было грузом, мешком с костями и плотью, пришпиленным к койке. Только веки ей подчинялись. Она моргнула. Белый потолок на мгновение пропал, потом вернулся.
«…глаза открыла».
Голос был женским, негромким, профессионально-спокойным. Он пришел откуда-то справа.
Кейт медленно, с неимоверным усилием, словно шевеля головой, залитой свинцом, повернула её в сторону голоса. Мир накренился, поплыл, сфокусировался с трудом.
Женщина в синей медицинской форме. Лицо немолодое, уставшее, но не недоброе. Взгляд внимательный, оценивающий.
«Кейт? Ты меня слышишь?»
Кейт попыталась кивнуть. Что-то сдавленно хрустнуло у неё в шее. Она почувствовала, как её губы, сухие и потрескавшиеся, пытаются сложиться в слово. Получился лишь беззвучный выдох.
«Не говори. Не надо. Ты в больнице. Ты получила травмы, но ты в безопасности».
Безопасности. Слово повисло в воздухе, бессмысленное, как иероглиф на неизвестном языке. Какая безопасность? От чего?
Память была похожа на разбитую мозаику. Осколки были острые, яркие, но они не складывались в картину. Вспышка фар. Искры. Красное на стекле. Качающаяся лошадка. Серебристые одеяла на асфальте…
Серебристые одеяла.
Внутри что-то дрогнуло, качнулось, как маятник. Ледяная волна поползла от желудка к горлу. Она снова попыталась заговорить.
«Где…» – выдавила она хрипом.
Медсестра – а это была именно медсестра, Кейт теперь разглядела бейдж на груди – наклонилась ближе. «Твои родители…» – она сделала едва заметную паузу, вдох, – «К сожалению, не выжили. ДТП было очень серьезным. Ты единственная, кто… кто осталась».
Слова не ударили. Они провалились внутрь, в ту самую пустоту, что образовалась после крушения, и не нашли дна. Просто исчезли. Не было взрыва эмоций, не было крика, отрицания. Было… ничего. Пустое пространство, в котором бессмысленно эхом отозвалось: не выжили, не выжили, не выжили.
Кейт смотрела на медсестру непонимающими глазами. Та ждала реакции – слез, истерики, шока. Но реакции не было. Только пустой, остекленевший взгляд.
«Ты понимаешь, что я сказала, Кейт?»
Кейт медленно перевела взгляд с медсестры обратно на белый потолок. Да. Она понимала. Слова были понятны. Но их смысл не достигал того места, где должны были рождаться чувства. Он завис где-то на периферии, как титры в немом кино.
«Доктор скоро подойдет. Ты получила сотрясение, перелом трех ребер, левой ключицы, множественные ушибы и порезы. Операция не потребовалась, но тебе нужен покой». Медсестра поправила капельницу, от которой тонкая трубочка шла к забинтованной руке Кейт. «Если будет больно – нажми на эту кнопку. Тебе вводят обезболивающее».
Кейт не ответила. Она смотрела в потолок. Белый. Бесконечный. Безопасный. В нем не было ни синих фургонов, ни брызг красного, ни серебристых одеял. В нем не было ничего.
Так начались её дни в белой комнате.
Время потеряло свои привычные очертания. Оно измерялось не часами и минутами, а циклами: приходом медсестер для проверки давления и температуры, сменой капельниц, подносами с едой, которые она почти не трогала, короткими визитами врача – невысокого мужчину с озабоченным лицом, который говорил о «стабильном состоянии» и «позитивной динамике».
Боль пришла на второй или третий день, когда действие сильных обезболивающих начало ослабевать. Это была не острая, режущая боль, а глухая, ноющая, разлитая по всему телу. Каждый вдох давался с трудом, ребра ныли и кололи. Голова гудела тяжелым, монотонным гулом. Но и эту боль она воспринимала отстраненно, как будто это происходило не с ней, а с каким-то другим телом, к которому она была привязана лишь тонкой нитью сознания.