Дейна Роув – В своем мире (страница 6)

Вернувшись в тот вечер в Дом №8, она застала в комнате сцену. Джесс, та самая тихоня в очках, плакала, прижавшись в углу. Бет и Эмма стояли над ней, что-то выкрикивая. На полу валялась разорванная тетрадь – та самая, с конспектами, которые Джесс так берегла.

«Что? Наябедничаешь Клэр, что мы списываем? Да?» – шипела Бет.

«Я… я не…» – всхлипывала Джесс.

Кейт остановилась на пороге. Она встретилась взглядом с Джесс. В её глазах был немой крик о помощи. Чистый, животный страх.

И Кейт… сделала шаг назад. Взяла свой полотенец и туалетные принадлежности.

«Иду в душ», – сказала она ровным, безразличным голосом и вышла в коридор, закрыв за собой дверь.

За дверью ещё какое-то время слышались приглушенные крики и плач. Потом всё стихло.

Кейт стояла в пустом коридоре, прислонившись лбом к холодной стене. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Она чувствовала себя подлой. Трусливой. Но вместе с этим – безопасной. Она не ввязалась. Не приняла чью-то сторону. Она сохранила свой хрупкий, но драгоценный нейтралитет. Она защитила своё Ничего.

Это была цена. И она была готова её платить. Снова и снова.

Лучше одиночество, преломленное через призму собственной подлости, чем боль от новой потери.

Она пошла в душ, включила воду и стояла под струями, не чувствуя ни тепла, ни холода, пока вода не стала ледяной. Дрожа, она вытерлась, вернулась в комнату.

Бет и Эмма уже спали. Джесс лежала, отвернувшись к стене, её плечи иногда вздрагивали.

Кейт молча легла на свою кровать. Она сжала в руке камень так сильно, что он врезался в ладонь.

«Я никого не впущу, – прошептала она в темноту, словно давая клятву. – Никогда. Ни за что».

И тишина комнаты, нарушаемая лишь чужим дыханием, стала ответом и приговором. Её крепость была построена. Стены возведены. Мост поднят. Теперь оставалось только ждать, когда закончится эта осада под названием «детство», и начатся долгие, тихие годы жизни в своей, выстраданной, одинокой крепости.

Она не знала тогда, что самые прочные стены иногда рушатся изнутри. И что самый страшный враг может прийти не с мечом и огнем, а с карандашом и тихой улыбкой, и постучаться в самые потаенные двери её души, которые она сама же и забыла запереть накрепко.

Глава 4

Тишина в квартире была густой и завершенной. Не та тишина, что царит в лесу или библиотеке – живая, наполненная скрытыми звуками. Эта тишина была искусственной, выстраданной. Поглощающей любой шум, как черная дыра. Кондиционер, купленный три года назад, работал бесшумно. Холодильник был новой модели. Даже соседи за стеной, кажется, давно смирились с ее существованием и не пытались пробить эту звуконепроницаемую оболочку своим бытом.

Кейт сидела на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и смотрела в темный экран телевизора. Ей было двадцать два года. Семь лет, один месяц и четырнадцать дней. Время стало измеряться не событиями, а их отсутствием.

Ее крепость была выстроена. Однокомнатная квартира в панельной девятиэтажке на окраине города, полученная по сиротской программе. Минимализм, доведенный до аскетизма. Белые стены, серый диван, деревянный стол, один стул. Никаких фотографий, никаких безделушек, никаких растений. Только функциональные предметы, лишенные памяти и эмоционального веса. Единственным исключением был тот самый камень, лежавший теперь на подоконнике в кухне. Давно уже не якорь, а просто памятный булыжник, пылившийся рядом с горшком, в котором ничего не росло.

Она работала удаленно. Верстальщиком. Цифры, код, пиксели. Работа не требовала присутствия в офисе, разговоров с коллегами, участия в корпоративах. Только тиканье клавиатуры в ночи и переводы на карту раз в месяц. Деньги уходили на еду, коммуналку, интернет и редкие походы в ближайший супермаркет, всегда в одно и то же время, когда людей было меньше всего.

Внешне она была почти призраком. Худощавая, бледная, в простой одежде темных тонов, которая не привлекала внимания. Волосы, отросшие после больницы, она стригла сама, тупо и ровно. Взгляд – пустой, направленный куда-то внутрь себя или сквозь мир.

Но внутри крепости шла своя, невидимая война.

Панические атаки приходили без предупреждения. Не как в первые годы – с удушьем и сердцебиением. Теперь это было иначе. Мир внезапно терял объем, становился плоским, как декорация из картона. Звуки доносились как из-под толстого слоя воды. Дыхание замедлялось, становилось таким тихим, что она начинала прислушиваться к нему, боясь, что оно вот-вот остановится. А потом накатывала волна абсолютного, леденящего ужаса. Не перед чем-то конкретным. Перед всем. Перед фактом собственного существования в этом пустом, безжизненном пространстве. Перед тиканьем часов в соседней комнате, которое вдруг начинало звучать как отсчет до конца света.

Она сидела тогда, замершая, как животное, почуявшее хищника, и ждала, пока это пройдет. Иногда – минуты. Иногда – часы.

Бессонные ночи были рутиной. Сон стал врагом. Во сне стены крепости рушились, и в щели лезли образы. Не всегда кошмары про аварию. Чаще – абсурдные, выматывающие сны. Она блуждала по бесконечному торговому центру в поисках выхода, который все время оказывался закрытой дверью в служебное помещение. Или разговаривала с родителями, но их лица были размыты, а голосов не было слышно, только движение губ. Или видела того самого мальчика, чей голос звучал в темноте после аварии, но не могла разглядеть его, он всегда стоял спиной, у самого края какого-то высокого моста.

Она боролась со сном как могла. Пила травяные чаи, которые не помогали. Включала монотонные аудиодорожки с шумом дождя или белым шумом. Читала техническую документацию до тех пор, пока глаза не начинали слипаться сами собой, и она падала в забытье на диване, часто даже не добравшись до кровати.

Ее связь с внешним миром поддерживала Диана. Все эти семь лет. Раз в две недели Кейт приходила в ее кабинет в центре города. Это был единственный обязательный выход из крепости.

Диана почти не изменилась. Лишь чуть больше седины у висков, чуть больше морщинок у глаз – не от возраста, а от постоянной, внимательной думы. Она никогда не давила, не требовала прорывов. Они говорили о повседневном. О работе. О сне. О панических атаках. Диана называла это системным поддержанием. Сохранением базовой функциональности.

– Ты существуешь в очень узком коридоре, Кейт, – сказала она как-то, наблюдая, как Кейт бесцельно вертит в пальцах бумажную салфетку. – Между одной стеной – болью прошлого, и другой – страхом будущего. И этот коридор становится все уже.

– Мне в нем достаточно места, – ответила Кейт, не глядя на нее.

– Достаточно, чтобы стоять. Не чтобы жить.

– Я не просила жизни. Я просила покоя.

– Покой – это не отсутствие движения, Кейт. Это отсутствие тревоги. А у тебя его нет.

Кейт не стала спорить. Она знала, что Диана права. Но расширять коридор было страшнее, чем медленно задыхаться в нем. Расширение означало риск. Риск новых потерь, новой боли.

После сеансов она возвращалась домой, в свою тишину, и всегда первым делом проверяла замки. Хотя знала, что никто не приходил. Не мог прийти.

Ее дни были похожи один на другой, как два листа бумаги в пачке. Проснуться. Работа. Еда, приготовленная без удовольствия, просто как топливо. Работа. Серия или фильм на экране, которые она смотрела, не запоминая сюжета. Попытка заснуть. Провалы в странные, тревожные мысли. Иногда – диссоциативные эпизоды.

Они тоже изменились. Раньше это были провалы во времени. Теперь она могла внезапно увидеть свою комнату со стороны, как камеру наблюдения. Или почувствовать, будто ее руки принадлежат кому-то другому, а она лишь дистанционно управляет ими. Однажды, моя чашку, она почти минуту смотрела на струю воды и пену, не понимая, что это и зачем. Потом ощущение вернулось, и с ним – холодный липкий страх.

Она научилась с этим жить. Как с хронической болезнью. Главное – не пугать себя еще сильнее. Принять, что разум иногда дает сбой, и переждать.

Но той ночью, семь лет и полтора месяца спустя после аварии, случилось что-то новое.

Она лежала в постели, уставившись в потолок, и слушала, как за окном воет ветер. Паническая атака отступила пару часов назад, оставив после себя знакомую опустошенность и тяжесть в конечностях.

И вдруг в тишине, внутри самой тишины, родился звук.

Не голос. Не писк монитора, не шум города. Это был звук карандаша по бумаге. Четкий, скрипучий, почти осязаемый. Штрих. Еще штрих. Быстрый, уверенный, как будто кто-то рисует что-то с большой скоростью и сосредоточенностью прямо у нее в голове.

Кейт замерла. Звук был настолько реальным, что она невольно посмотрела на свой рабочий стол, где лежали блокноты и карандаши. Никто не сидел за ним.

Звук продолжался. Шуршание, скрежет графита. Она даже могла различить момент, когда карандаш отрывался от листа, чтобы сделать новый мазок.

И вместе со звуком пришло ощущение. Не видение, а именно ощущение – листа бумаги под рукой. Шероховатости поверхности. Легкого сопротивления материала. Тепла от ладони, прижимающей лист.

Это было не воспоминание. Она никогда не рисовала с такой страстью. Это было чужое ощущение, наложившееся на ее сознание, как калька.

Она села на кровати, обхватив голову руками. – Прекрати, – прошептала она. – Прекрати.