Дейна Роув – Недописанная книга (страница 8)

Сердце Луизы замерло, потом заколотилось так, что ей показалось, его стук слышно по всему помещению. Она зажмурилась, силясь определить направление. Шаги приближались. Прошли мимо её двери. Не остановились. Стали удаляться. Тук… тук… тук…

Она выдохнула, не осознавая, что затаила дыхание. Воображение. Конечно, воображение. Или другой постоялец, возвращающийся поздно…

Но шаги в конце коридора не смолкли. Они развернулись. И снова послышались. Теперь – по направлению к её двери. Немного быстрее. Твёрже.

Луиза приподнялась на локте, уставившись в темноту туда, где должна была быть дверь. Шаги подошли вплотную. И остановились. Прямо за тонкой преградой из дуба и железа.

Тишина, последовавшая за этим, была хуже любого звука. Гулкая, напряжённая, полная невысказанного присутствия.

И тогда, сквозь толщу двери, до неё донёсся звук. Слабый, тонкий, противоестественный в этой давящей тишине.

Детский смех.

Не весёлый, не радостный. А сдавленный, будто подавленный ладонью. И оттого – бесконечно жуткий. Смешок, который длился всего пару секунд, а затем оборвался, будто его перерезали.

Луизу бросило в холодный пот. Каждый мускул был готов к рывку, к крику, к чему угодно. Но она лежала, парализованная ужасом, вжавшись в матрас.

За дверью снова зашуршало. Послышался лёгкий, скребущий звук, будто кто-то провёл ногтем по дереву. Один раз. Сверху вниз.

Потом шаги снова зазвучали. Медленные, неспешные. Они удалились по коридору, стали тише, тише… и растворились в полной тишине.

Прошло, наверное, полчаса, прежде чем Луиза смогла пошевелиться. Она лежала, зарывшись лицом в подушку, как ребёнок, надеясь, что если не видеть, то и угроза исчезнет. Но тишина после тех шагов и того смеха была ещё страшнее. Она была активной, настороженной, будто дом затаил дыхание, наблюдая за её реакцией.

Наконец, собрав остатки воли, она сползла с кровати и на ощупь добралась до стола. Её пальцы наткнулись на коробок спичек. Первая вспыхнула и тут же погасла, выпав из дрожащих пальцев. Со второй удалось зажечь лампу. Жёлтый свет, дрожащий и неровный, вырвал из тьмы островок комнаты. Всё было на своих местах. Ничего не изменилось. И от этого становилось только хуже – будто кошмар происходил в параллельной реальности, не оставляя следов в её.

Луиза подошла к двери. Ухо к дереву – ничего. Глаз к замочной скважине – кроме мрака узкого коридора, ничего. Но щели под дверью… там не было тумана. Зато был едва заметный, бледный отблеск, будто где-то в конце коридора горел ночник. Или кто-то прошёл со свечой.

Она взяла тяжёлый ключ и зажала его в кулаке, тупым концом наружу – жалкое подобие кастета. Потом медленно, стараясь не скрипеть, отодвинула засов. Металл скрежетнул, звук показался ей оглушительным. Она замерла, прислушиваясь к ответной реакции из-за двери. Ничего.

Повернула ключ. Щелчок замка отдался эхом в её черепе.

Луиза глубоко вдохнула и рывком открыла дверь, сама отпрянув вглубь комнаты, готовая захлопнуть её обратно.

Коридор был пуст. Длинный, тёмный, погружённый в синеватый полумрак от одного-единственного газового рожка в самом его конце. Ни души. Ни следов. Паркет поблёскивал тускло, ровно. Ни пылинки не сдвинуто.

Она сделала шаг за порог. Воздух в коридоре был холоднее, чем в комнате, и пахнет пылью и остывшим воском. Она выглянула влево, туда, где коридор уходил в кромешную тьму за поворот. Потом вправо, к лестнице. Ничего.

«Сон, – убеждала она себя, сжимая ключ до боли в костяшках. – Галлюцинация от переутомления. Нервы».

Но её взгляд упал на дверь. На ту самую высоту, где ей послышался скрежет ногтя. И она увидела. Не царапину. Нет. Но на тёмном лакированном дереве, на уровне её лица, было крошечное, едва заметное пятнышко. Что-то влажное и блестящее. Она наклонилась, не веря своим глазам. Это был отпечаток. Маленький, смазанный, но отчётливый отпечаток губ. Как будто кто-то прислонился к двери и прошептал что-то сквозь щель. Или… поцеловал её.

Отвращение и ужас волной подкатили к горлу. Это было уже не слуховой обман. Это был физический след.

Она отшатнулась назад, в комнату, и с силой захлопнула дверь. Заколебалась, стоит ли снова запираться. Что, если это ловушка? Что, если запереться – значит запечатать себя внутри с чем-то, что уже проникло, пока она спала? Но и оставлять дверь открытой было немыслимо.

В конце концов, она всё же повернула ключ. Но не ложилась. Она села в кресло у камина, повернув его к двери, накинула на плечи плед и уставилась на деревянную панель, за которой ещё минуту назад было это. Ключ она не выпускала из рук.

Остаток ночи прошёл в этом неподвижном, леденящем бдении. Шаги не повторились. Смеха не было. Но трещина в её восприятии реальности была пробита. «Амбер Отель» перестал быть просто странным, гнетущим местом. Он показал зубы. Или то, что в нём обитало, дало о себе знать.

Оно не просто хотело, чтобы она писала. Оно хотело взаимодействия. Оно проверяло её. Пугало. И, судя по тому влажному отпечатку на двери, испытывало к ней какую-то извращённую, жуткую привязанность.

Когда в окно начал пробиваться первый, больной рассвет, окрашивая туман в грязно-серые тона, Луиза поняла одно. Уехать сейчас, сломленной и запуганной, – значило проиграть. Отель съел бы её душу, как съел, наверное, душу её матери. Она должна была остаться. Но не как писательница. Не как гостья. А как шпион в стане врага. И первое, что ей нужно было сделать утром, – это найти способ продлить своё пребывание, не вызывая подозрений. И начать искать ответы уже не в призрачных сюжетах, а в реальных, осязаемых тайнах этого дома.

Она взглянула на отпечаток на двери. При дневном свете он казался просто размытым пятном. Но она-то знала. Трещина прошла не только по лакированному дереву. Она прошла по её миру. И через эту трещину теперь дул ледяной, не принадлежащий этому миру ветер.

Рассвет не принёс облегчения. Серый свет, вползавший в комнату, лишь подчеркнул убогость обстановки и собственную измождённость Луизы. Она чувствовала себя выжатой, будто провела ночь не в кресле, а на допросе. Каждый мускул ныл, глаза пекли от недосыпа, а в висках стучала тупая, назойливая боль. Но в голове, сквозь эту физическую немощь, кристаллизовалось холодное, отчётливое решение.

Она больше не верила в совпадения. Фарфоровая рука, шаги, смех, отпечаток на двери – это была система. Намеренная, продуманная система давления. Её либо пытались сломать и выгнать, либо, что страшнее, «обрабатывали», подготавливая к чему-то. К той самой роли переписчика призраков, о которой она догадалась.

Луиза встала, её движения были медленными, механическими. Она подошла к двери и, не глядя на то самое пятно, влажной тряпкой с силой стёрла его. След исчез, но ощущение осквернения осталось. Затем она привела себя в порядок: умылась ледяной водой, переоделась в самое строгое и тёмное платье, словно облачаясь в доспехи. В сумочку, рядом со сложенной запиской «ЭТО НЕ МОЁ», она положила тяжёлый ключ от номера 217. Не как пропуск, а как вещественное доказательство и потенциальное оружие.

Ей нужно было продлить проживание. Бегство было проигрышем. Но и оставаться пассивной жертвой – тоже. Она должна была изучить поле битвы.

Спускаясь в холл, она отметила каждую деталь: трещину в лепнине на потолке, точное количество ступеней на лестнице, подозрительно чистое место на половике, где вчера стоял Константин Михайлович. Она превращалась в архивариуса собственного кошмара.

За конторкой, к её удивлению, стояла не миссис Стерлинг, а Люси Фурнье. Девушка была одета в черное платье с вырезом у бедра, не совсем можно было понять, что она работает здесь, ее белые локоны были уложены в французскую булочку. Она улыбалась той же слащавой, неестественно-радостной улыбкой, которую Луиза позже запомнит, как предвестник смерти.

Её взгляд упал на окна второго этажа. На её окно. И на соседнее. В соседнем окне, в комнате, которая, судя по расположению, могла быть 215-м или 219-м номером, стояла фигура. Высокая, тёмная. Не двигалась. Просто смотрела в её сторону, сливаясь с тенями внутри. Это не был Бенсон и не Константин. Форма казалась женской, но в этой дали и в тумане нельзя было быть уверенной.

Луизу бросило в дрожь. Она резко отвернулась и, стараясь не ускорять шаг, вернулась к парадному входу. Чувство, что за ней наблюдают, было таким же физическим, как прикосновение.

Серый, вялый рассвет пробивался сквозь туман и тяжёлую портьеру, не принося облегчения. Луиза не сомкнула глаз. Каждый скрип старого дома, каждый отдалённый стук отзывался в её напряжённых нервах, как удар колокола. Взгляд то и дело возвращался к двери, к тому месту, где на тёмном дереве, уже подсохнув, но всё ещё различимо, оставался бледный след. Не сон. Не галлюцинация.

Когда часы внизу пробили восемь, это прозвучало как приговор. День. Нормальный мир, где люди завтракают, где нет шагов в пустом коридоре и детского смеха за дверью. Но её мир теперь был здесь, в этих стенах, и правила в нём диктовал не свет дня, а та ночная, извращённая логика.

Она заставила себя встать, умыться, сменить платье. Действия были механическими. В зеркале шкафа на неё смотрело бледное, осунувшееся за ночь лицо с лихорадочным блеском в тёмных глазах. Глазами, которые видели слишком много. Она не стала стирать след с двери. Это была улика. Доказательство её здравомыслия в этом безумном месте.