Дейна Роув – Недописанная книга (страница 4)

Устроившись, она села на край кровати. Пружины жалобно заскрипели. Теперь она не просто чувствовала усталость от дороги – её охватило полное изнеможение, тяжесть во всех членах, словно воздух в комнате был гуще обычного. Мысли о романе, о кризисе, о пустом листе бумаги пришли туманными и вялыми. Вместо них в голову лезли обрывки материнских рассказов, таких же смутных, как пейзаж за окном: «…ой, Лу, там такие зеркала в холле, в них себя не узнать…», «…а сад! Там была беседка, вся в розах, но пахло почему-то не розами…».

Она встряхнула головой, пытаясь отогнать наваждение. Нужно было действовать, осмотреться, победить этот гнетущий ступор. Луиза подошла к камину. Акварель над ним при ближайшем рассмотрении оказалась ещё мрачнее. Художник (или заказчик) изобразил отель в сумерках, с тёмными, пустыми окнами, а на переднем плане, у фонтана, стояла небольшая фигурка в светлом платье. Лица разобрать было невозможно, но поза казалась неестественно скованной.

Она потрогала край рамы – пальцы тут же покрылись пылью. Ничего удивительного. Всё здесь дышало забвением.

За ширмой из потемневшего дерева и выцветшей шёлковой ткани она обнаружила фаянсовый умывальник и кувшин с водой. Вода, как и предупреждал Бенсон, была едва тёплой. Луиза умыла лицо, и это немного освежило её. Вытираясь грубым полотенцем с вышитой монограммой «А.О.», она вдруг почувствовала чей-то взгляд. Резко обернулась. В комнате, конечно, никого не было. Только её размытое отражение в зеркале шкафа, искажённое и отдалённое.

«Нервы, – строго сказала она себе вслух. Звук собственного голоса в пустой комнате был странным, чужим. – Просто нервы и усталость. Завтра, при свете дня, всё будет иначе».

Она решила осмотреть комнату до конца, чтобы развеять тревогу практическим делом. Заглянула под кровать – там, кроме обещанного фаянсового горшка в деревянном ящике, лежал клубок пыли. Платяной шкаф, кроме её двух платьев, был пуст и пах нафталином. Ящики письменного стола тоже оказались пусты, если не считать пары высохших мух и обрывка старой, пожелтевшей газеты. Луиза развернула его. Дата стёрлась, но в заметке, рассказывавшей о благотворительном базаре в пользу приюта, среди прочих фамилий мелькнула знакомая: «…а также супруги Стерлинг оказали щедрую поддержку…». Рядом с текстом был нечёткий штамп типографии, похожий на маленький, стилизованный янтарный слиток.

Она бросила обрывок обратно в ящик и закрыла его. Внезапный стук в дверь заставил её вздрогнуть всем телом.

– Кто там? – сорвавшимся голосом спросила она.

– Это Бенсон, мисс. Принёс графин с водой.

Луиза вздохнула с облегчением и, поправив волосы, открыла дверь. Мальчик стоял с оловянным графином и стаканом на жестяном подносе. Он вошёл, поставил поднос на комод, и снова его взгляд беспокойно забегал по комнате, будто проверяя, всё ли на месте.

– Спасибо, – сказала Луиза. – Скажи, Бенсон… здесь сейчас много постояльцев?

Он замер, уставившись на графин.

– Нет, мисс. Мало. Сезон плохой. Туман.

– А миссис Стерлинг… она всегда такая? – Луиза не удержалась.

Бенсон медленно поднял на неё глаза. В них не было испуга, только глубокая, усталая покорность.

– Миссис Стерлинг следит за порядком. За старым порядком. – Он сделал паузу, словно подбирал слова. – Ей не нравятся… беспокойные гости. Те, кто задают много вопросов.

Он произнёс это так, будто это было не предупреждение, а констатация непреложного закона природы, вроде того, что вода мокрая, а огонь жжётся.

– Я поняла, – тихо сказала Луиза.

Мальчик кивнул и снова направился к двери. На пороге он обернулся.

– Дверь на ночь запирайте, мисс. Ключ поворачивайте до упора. И… если услышите что-то в коридоре… лучше не смотреть.

– Что я могу услышать? – спросила она, но Бенсон уже вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Луиза снова заперлась. Предупреждение мальчика висело в воздухе комнаты, смешиваясь с запахом пыли и старой древесины. Она подошла к окну. Сумерки сгущались, превращая туман за стеклом в сплошную чёрную стену. Внизу, в глубоких сумерках, у самого фундамента, ей показалось, мелькнул огонёк – крошечный, желтоватый, будто от свечи или керосиновой лампы. Он проплыл и исчез, словно его и не было.

Она отдернула руку от холодного стекла. На сердце было тяжело и тревожно. «Амбер Отель» принимал её. Но гостеприимством это не пахло. Скорее, терпеливым, многолетним ожиданием.

Глава 3

Ключ от двери в никуда

Вечер опустился на «Амбер Отель» быстро и бесшумно, как чёрная бархатная портьера. Туман, казалось, вобрал в себя последние отсветы дня, и теперь за окном царила непроглядная, густая тьма. В комнате стало холодно, несмотря на тлеющие в камине угли. Луиза зажгла настольную лампу с зелёным стеклянным абажуром; свет получился приглушённым, болотным, отбрасывающим длинные, пляшущие тени в углах.

Она сидела за письменным столом, перед чистым листом бумаги, но пальцы не слушались. Вместо слов в голове кружились обрывки разговоров: ледяной голос миссис Стерлинг, испуганный шёпот Бенсона, смутные воспоминания матери. И этот ключ. Он лежал рядом с чернильницей, тяжёлый, инертный кусок металла, но будто излучающий собственный, негаснущий холод.

Луиза взяла его в руки, повертела, пытаясь разглядеть детали резьбы при тусклом свете лампы. То, что она приняла за сплетение змей или корней, при ближайшем рассмотрении оказалось ещё более странным. Это была абстрактная, запутанная вязь, состоящая из плавных изгибов и острых углов, напоминающая то ли замысловатую монограмму, то ли алхимический символ. В самом центре рукояти, в месте, где обычно помещался герб или инициал, было вырезано крошечное, но отчётливое углубление в форме слезы… или капли. Янтарной капли.

Она провела пальцем по резьбе. Шероховатости и выемки складывались в какой-то неуловимый, почти гипнотический узор. От этого предмета веяло не просто стариной, а глубокой, забытой тайной. Казалось невероятным, что такая вещь – предмет искусства, почти реликвия – служила обычным ключом от гостиничного номера.

Внезапно её пальцы нащупали едва заметную неровность на обратной стороне бляхи. Луиза перевернула ключ. Под слоем потускневшего лака и патины времени на металле проступили тончайшие гравированные буквы. Она поднесла ключ прямо к лампе, щурясь. Буквы были старомодные, вычурные.

Ad Lucem per Umbras.

Латынь. Она знала её поверхностно, но фраза отозвалась в памяти смутной ассоциацией. «К свету через тени»? Или «через тени к свету»? Девиз? Надпись на фамильном гербе? Но какое отношение он имел к номеру в заштатном отеле?

И тут она вспомнила. Не саму фразу, а контекст. Мать, рассказывая о своей единственной поездке сюда, в молодости, обмолвилась об «ужасно пафосных хозяевах», у которых даже ключи были «как у папских дворцов, с какими-то девизами». Луиза тогда не придала этому значения – мать часто приукрашивала истории для большей эффектности. Но теперь эта деталь, материнское воспоминание и холодный металл в её руке, сплелись воедино, превратив ключ из простого предмета в вещественное доказательство. Мать действительно была здесь. И этот ключ, возможно, она тоже держала в руках.

От этого открытия стало одновременно жутко и захватывающе. Страх отступил, уступив место жгучему, почти детективному любопытству. Кризис идей, мучивший её неделями, вдруг показался мелкой, бытовой проблемой на фоне этой реальной загадки. Она пришла сюда за тишиной, а нашла нечто гораздо большее.

Луиза положила ключ и потянулась к сумочке. Там, среди прочих мелочей, лежала потрёпанная записная книжка матери – та самая, где та иногда набрасывала идеи для рассказов. Луиза перелистала страницы, покрытые знакомым стремительным почерком. Стихи, списки покупок, наброски диалогов… И вот, почти в самом конце, на чистом листе, обведённая в рамочку, та самая фраза: Ad Lucem per Umbras. А под ней, карандашом, уже её, материной, рукой: «К свету через тьму? Или в тьму, маскирующуюся под свет? Запутанная семейка. Их отель. Их правила. Их тени».

Сердце Луизы гулко стукнуло. Мать не просто была здесь. Она что-то поняла. Что-то, что заставило её записать эти странные, тревожные слова.

Луиза подняла взгляд и встретилась с собственным отражением в тёмном окне. За её спиной, в зыбком круге лампового света, комната казалась островком в океане ночи и тумана. А ключ лежал на столе, как приглашение. Приглашение куда? К свету? Или в самую густую из теней?

Она встала и подошла к двери. Приложила к ней ладонь. Дерево было холодным и абсолютно непроницаемым. Дверь вела в коридор, в отель, в мир миссис Стерлинг и тихого Бенсона. Но с этим ключом в руке она чувствовала, что дверь эта – не просто выход из комнаты. Это портал. Портал в историю, которую не дописала её мать. И теперь, кажется, очередь была за ней.

Она вернулась к столу, взяла перо, обмакнула его в чернила. Чистый лист бумаги больше не пугал. Он ждал. И первая строчка, выведенная твёрдым, решительным почерком, была не первой главой её нового романа, а заголовком:

«Дело об «Амбер Отеле». Заметки и наблюдения. Начало».

Ключ от номера 217 теперь был ключом не только от двери. Он стал ключом к молчанию.

Запись заголовка прозвучала в тишине комнаты почти кощунственно громко. Перо скрипело по бумаге, и этот привычный звук вдруг показался Луизе дерзким вызовом гнетущей тишине отеля. Она замерла, прислушиваясь, не отзовётся ли дом, не постучится ли кто в дверь, возмущённый этой вспышкой жизни.