Дейна Роув – Недописанная книга (страница 12)
Луиза нахмурилась, поднесла палец ближе к глазам. Это не грязь. Это выглядело как… бумажное волокно. Обои.
Она замерла, дыхание перехватило. Вчера. Когда она в отчаянии водила руками по стене, ища хоть что-то, её ногти, должно быть, слегка зацепили старый, высохший клей на стыке полотен. Она оторвала микроскопический клочок.
Сердце заколотилось с новой силой. Это была не просто память. Это был физический след. Частица того места, той лжи. Она осторожно извлекла волокно и, не имея под рукой конверта, засунула его в пустой бумажный фунтик из-под леденцов, который нашла в кармане. Действовала она с сосредоточенной, почти хирургической точностью.
Эта маленькая, ничтожная находка изменила всё. Она больше не была жертвой газлайтинга. Она была следователем, у которого появилась первая улика. Пусть смехотворная, но осязаемая. Вдалеке, сквозь туман, послышался глухой гул и протяжный свисток. Поезд.
Облегчение, хлынувшее на неё, было таким сильным, что на мгновение её подкосило. Она схватила чемодан и сделала шаг навстречу приближающимся огням.
Но в самый последний момент, прежде чем войти в вагон, она обернулась. В сторону той дороги, что вела обратно к «Амбер Отелю». Туман висел над ней непроницаемой пеленой. Ничего не было видно.
Но Луиза знала, что там, за этой пеленой, в конце коридора на втором этаже, под свежеприклеенными обоями, скрывается другая дверь. И за ней – правда. Правда о том, что случилось с ней. Правда о том, что случилось с её матерью. Правда, которую они так старательно заклеивали, как заклеивают старые, неудобные газеты свежими, чистыми листами.
Она вошла в вагон. Дверь захлопнулась, отрезав йоркширскую ночь. Поезд тронулся, увозя её прочь. Но теперь она увозила с собой не только страх и ключ. Она увозила крошечный клочок обоев, нить, ведущую обратно в самый центр лабиринта. И твёрдое, холодное намерение когда-нибудь дернуть за эту нить, чтобы обрушить всю их хлипкую, бумажную ложь.
Вагон трясло и укачивало, ритмичный стук колёс по стыкам рельсов отдавался в висках глухим, навязчивым отсчётом времени. Луиза сидела у окна, прижав лоб к холодному, грязному стеклу, но видела не мелькающие во тьме огоньки ферм и редких станций, а одно и то же: лицо Люси Фурнье с её безупречной, лживой улыбкой. И за её спиной – неподвижную, как изваяние, фигуру Элизабет Стерлинг.
Поезд увозил её, но паника не отпускала. Она сжималась в комок в углу сиденья, вздрагивая от каждого скрипа вагона, от каждого голоса на другом конце полупустого салона. Ей казалось, что запах «Амбер Отеля» – этот микс воска, затхлости и чего-то сладковато-гнилостного – въелся в её одежду, в кожу, и теперь будет преследовать её везде.
Она проверяла карман каждые пять минут. Ключ был на месте. Бумажный фунтик с волокном обоев – тоже. Эти вещи стали её талисманами, единственными доказательствами того, что она не сошла с ума. Но в то же время они были и якорем, тянувшим её назад, в ту бездну.
Мысли метались, как пойманные мухи. Что было правдой? Её проживание в комнате или «гардеробная»? Детский смех или «игра воображения»? Её мать, говорившая о зеркалах, которые лгут, или «горячечный бред умирающей»?
Луиза понимала, что именно в этом и заключалась самая страшная ловушка. «Амбер Отель» не просто пугал. Он заставлял сомневаться в фундаменте собственного разума. Он стирал границы между реальностью и кошмаром так мастерски, что жертва сама начинала помогать палачу, объясняя всё рациональными причинами.
«Я переутомилась. Я впечатлительна. У старых домов скрипят полы. Это был ветер в трубах».
Нет. Она не позволит им этого. Не позволит себе.
Она вытащила из сумочки блокнот и ручку. При тусклом свете вагонной лампы её почерк был нервным, угловатым, но она писала быстро, пока память была свежа. Не художественный текст. Протокол. С холодными фактами.
Она перечитала написанное. Сухие строчки не передавали и сотой доли ужаса, но они фиксировали последовательность. Они создавали нарратив, альтернативный тому, что пытались навязать ей Стерлинг и Фурнье.
Луиза оторвала листок, сложила его вчетверо и спрятала в потайной кармашек сумки, вместе с ключом и фунтиком. Теперь у неё было досье. Маленькое, хрупкое, но её.
Поезд, набирая скорость, вырвался из зоны сплошного тумана. За окном промелькнули тёмные холмы, очертания которых угадывались под звёздным, наконец-то чистым небом. Казалось, она вырвалась. Но облегчение не наступало. Вместо него пришло новое, гнетущее чувство – осознание, что она оставила поле боя. Что она отступила перед лицом лжи.
Она вспомнила предупреждение матери: «Никогда не оставайся там». Теперь она понимала его всей душой. Но мать не просто уехала. Мать испугалась чего-то настолько, что это стало наваждением на смертном одре. Уехала ли она вообще? Или… её заставили уехать? Стерлинг и тот, «человек с глазами льда», о котором она писала в дневнике?
Лондон, её дом, привычная жизнь – всё это теперь виделось Луизе через искажённое стекло. Там её ждали счета от издателя, обеспокоенная (или раздражённая) мать, привычный круг общения, который никогда не поймёт. Как она сможет говорить о произошедшем? Кто поверит в историю о номере-призраке, подменённых дверях и детском смехе в ночи? Её сочтут истеричкой, писательницей, заигравшейся в свои же сюжеты.
Нет. Она не сможет рассказать. Не сейчас. Сначала нужно разобраться. Нужны доказательства посерьёзнее. Нужно понять, что связывало её мать с этим местом.
Поезд, грохоча, влетел в короткий туннель. На мгновение вагон погрузился в полную, густую тьму, и Луизе показалось, что в чёрном стекле окна отразилось не её лицо, а что-то другое – бледное, с расплывчатыми чертами. Она вскрикнула и отпрянула.
Свет вернулся. В окне была только она, широко раскрытыми глазами смотрела на своё испуганное отражение. Искушение списать это на нервы было огромным. Так легко, так удобно.
Но она сжала в кармане ключ. Холодный, неудобный, непоколебимо реальный. Как и её гнев. Как и её решимость.
Она не просто сбежала. Она отступила для перегруппировки. «Амбер Отель» открыл ей свою тайну – тайну лжи, способной перекраивать реальность. И теперь, нравилось ей это или нет, она была в этой игре. Игра только начиналась. А у неё в руках был ключ. Не только от несуществующей комнаты. Ключ к тому, что они так старательно прятали под свежими обоями и сладкими улыбками. И она намеревалась этим ключом воспользоваться.
Поезд мчался сквозь ночь, унося Луизу всё дальше от йоркширских туманов. Ритмичный стук колёс, обычно убаюкивающий, теперь казался навязчивым маршем, битвом отступающих войск. Она больше не смотрела в окно. Она уставилась на пустоту между сиденьями, пытаясь упорядочить хаос в голове.
Мысли, одна страшнее другой, громоздились, как камни оползня.
Зачем? Зачем нужно было так изощрённо отрицать существование номера? Зачем весь этот театр с Люси? Если они хотели просто избавиться от неё, могли бы сказать, что номер занят, или что-то случилось с водопроводом. Нет, им было важно не просто выпроводить её. Им было важно переписать её опыт. Стереть его, как ошибку на черновике.
Значит, комната 217 была важна. В ней было что-то, что нельзя было просто сдать следующему постояльцу. Что-то, что требовало полного отрицания.
Или… кто-то.
Леденящая догадка пронзила её. А что, если не она была там незваным гостем? Что, если в этой комнате уже кто-то «проживал»? Тот, чьи шаги она слышала? Чей смех звучал в ночи? Они не могли позволить ей остаться и… познакомиться ближе. Или раскрыть его присутствие.
«Он устаёт, когда им не интересуются», – сказал Бенсон. Отель устаёт? Или его обитатель?
Луиза вспомнила фарфоровую руку в саду. Руку куклы, которая потом исчезла. Совпадение ли, что она описала такую же деталь в своём наброске? Отель подбрасывал ей кусочки пазла, а её разум, жадный до сюжетов, хватал их и встраивал в историю. Как будто она писала не сама, а под диктовку того, кто жил за стеной.
И тогда, как холодная вода, окатило окончательное понимание. Они не просто врали про гардеробную. Они охраняли. Охраняли тайну, которая жила в номере 217. И её мать, должно быть, тоже наткнулась на эту тайну. Пыталась её описать. И за это… что? Её выгнали? Запугали? Или нечто худшее?
От этой мысли Луизу бросило в дрожь. Она потянулась к сумочке, не за ключом, а за записной книжкой матери. Она достала её и прижала к груди, как щит. В этих потрёпанных страницах могли быть ответы. Разгадка, за которую мать, возможно, заплатила жизнью.