Дейна Роув – Недописанная книга (страница 1)

Дейна Роув

Недописанная книга

Глава 1

Творческий тупик

Белое поле пергамента было самым громким звуком в кабинете.

Оно не просто молчало. Оно кричало этой ослепительной, безжалостной белизной, подчёркнутой мерцанием масляной лампы и отражавшей пустоту в сознании мисс Луизы Браун. Перо с золотым пером лежало неподвижно рядом, его стальное острие высохло. Чернильница из темного стекла казалась чёрным бездонным колодцем, в который страшно было заглянуть. Между тиканьем маятника старинных напольных часов рождались и умирали фразы. «Леди М. отворила тяжёлую дубовую дверь…», «Туман, словно испарения Стикса, обволок особняк…», «Он ведал, что тайна…». Они застревали где-то меж горлом и кистью, рассыпались прахом. Луиза с размаху зачёркивала их, оставляя на бумаге гневные, бесполезные кляксы, похожие на следы яда или крови.

Она откинулась на спинку вольтеровского кресла, и старый кожаный чехол издал стон, будто разделяя её тягость. Её будуар в лондонском доме, некогда уютное убежище дамы-литератора с книжными шкафами до потолка, пахнущее воском, старой бумагой и лавандой, теперь казался ей камерой. Тома в сафьяновых переплётах давили корешками, золочёные буквы на титулах шептались за её спиной, насмехаясь: «Нас написали. А тебе не дано». Даже любимая фарфоровая чашка для промокания печатей стояла пустая и пыльная.

Контракт.

Слово это висело в воздухе, гуще лондонского промышленного смога. Оно исходило от мистера Генри Эштона, её издателя, чьи письма, доставляемые мальчиком-рассыльным, становились всё лаконичнее и холоднее: «Прошу сообщить о прогрессе», «Ожидаю первую тетрадь к означенному числу», «Дорогая мисс Браун, время – деньги». Соглашение на новый трёхтомный роман, который должен был упрочить её положение после умеренного успеха её дебютных «Вечерних элегий», превратилось в удавку. Выданный аванс был почти истрачен – на аренду этого самого дома с «видом, подобающим автору с претензией», на тишину, которую она теперь не могла выносить. «Сентиментальный роман с элементами таинственности», – значилось в описании для объявлений. Ирония была горькой. Сама её жизнь превращалась в мелодраму, где главным злодеем была её же иссякшая муза, а вся «таинственность» сводилась к необъяснимому страху перед чистым листом.

Она встала, складки её темно-коричневого платья шуршали, нарушая гнетущую тишину. Подошла к высокому окну, отодвинула тяжёлую портьеру из дамаста. Лондон за свинцовыми стёклами был серым, влажным, анонимным. Газовые фонари на улице уже зажглись, борясь с наступающими сумерками и туманом, их свет расплывался жёлтыми призрачными пятнами. Фиакры и кареты с глухим стуком колёс по брусчатке увозили людей по своим делам. У каждого – своя история, своё направление. А она застряла. Застряла в точке ноля. История, которую она намеревалась поведать – история о покинутой невесте, обретающей тайну в наследственном поместье, – казалась ей вдруг вымученной, дешёвой, в духе мисс Брэддон, но без её пера. У неё не было души, ни одной подлинной нити, за которую можно было бы ухватиться, чтобы вытянуть на свет весь этот картонный мир.

Она потянулась к каминной полке, к миниатюре в овальной рамке из слоновой кости. С портрета смотрела девушка с тёмными, как у Луизы, волосами, уложенными по моде тридцатых годов, и грустными, но ясными глазами. Мать. Кэтрин Браун. Она умерла. После неё остался не столько след тайн, сколько шлейф недоговорённостей, обрывочных воспоминаний и одна-единственная странная история, рассказанная в лихорадочном бреду.

Луиза закрыла глаза, позволив усталости и отчаянию унести её назад, в детскую в их загородном доме в Суррее, с потертым ковром и трещиной на потолке, похожей на контур дракона. Запах лаванды и камфоры от платья матери, звук её голоса, тихого и хрипловатого от болезни, когда она читала ей сказки Андерсена. А потом, в одну из ночей, когда жар особенно бушевал, мать схватила её за руку, и её пальцы были сухими и горячими, как пергамент.

– Луиза… слушай, – прошептала Кэтрин, и её глаза, блестящие лихорадочным блеском, смотрели куда-то поверх головы дочери. – Запомни… «Отель д’Амбер». Янтарный. На севере, в Йоркшире, где туманы с мора стелятся по долинам и не рассеиваются до весны… Его выстроил безумец-фабрикант, начитавшийся готических романов. Из красно-коричневого кирпича, будто из запёкшейся крови. И свет там… свет там странный. Сквозь витражи льётся, густой, как старый херес, мёртвый и тёплый. Никогда не оставайся там, слышишь? Никогда.

– Почему, мама? – испуганно спросила маленькая Луиза.

– Потому что там теряют не только вещи… – голос Кэтрин стал едва слышным, и она закашлялась, прежде чем продолжить. – Там теряют себя. Зеркала… Их там множество. И они лгут. Они показывают тебе то, чего нет. Или скрывают то, что есть… Они могут привязать к себе тень. И тогда твоя собственная тень… начинает смотреть на тебя чужими глазами…

Мать умолкла, её дыхание стало прерывистым, а взгляд потух, вернувшись в реальность комнаты. Больше она к этой истории никогда не возвращалась, а через несколько недель её не стало. Луиза, повзрослев, списала тот странный монолог на горячку и поэтическую, но больную фантазию умирающей женщины.

Но сейчас, стоя у окна и глядя, как туман затягивает улицы Лондона, словно живой, дышащий организм, Луиза вдруг с невероятной ясностью вспомнила не только слова, но и ощущение – леденящий страх, смешанный с непреодолимым любопытством, который передался ей тогда от матери. «Отель д’Амбер». Зеркала, которые лгут.

Идея ударила её, как внезапный порыв ледяного ветра в лицо. Что, если… Что если именно там? Что если этот туманный, проклятый, зеркальный отель и есть недостающий ключ? Не вымышленный особняк, а реальное, дышащее тайной место. Она могла бы поехать туда. Остановиться на несколько дней. Не как беглая невеста из её романа, а как наблюдатель, как автор, жаждущий вдохновения. Она будет записывать атмосферу, детали, легенды. Возможно, найдёт какую-нибудь старую историю, которую можно будет обратить в сюжет.

Это было безумием. Молодой леди, пусть и зарабатывающей пером, одной отправляться в глухой йоркширский уголок, в захудалый отель с дурной славой? Издатель счёл бы её помешанной. Общество… Но разве общество сидело перед этим осуждающе белым листом?

Волнение, первое за многие недели, стало разливаться по её жилам, тёплым и тревожным, как предвестие лихорадки. Она отвернулась от окна, её глаза уже не видели унылого кабинета. Они видели башни, утопающие в тумане, длинные коридоры, отражающиеся в бесконечных зеркалах, тени, двигающиеся не в такт с людьми.

Она быстро подошла к письменному столу, не садясь. Схватила перо, макнула его в чернильницу, не дав себе времени на раздумья. На чистом, только что так пугавшем её листе она вывела крупными, решительными буквами:

«ОТЕЛЬ Д’АМБЕР. ЙОРКШИР. ЗАМЕТКИ ДЛЯ НОВОГО РОМАНА»

Под этим заголовком она написала первое предложение, которое пришло без малейшего усилия, будто всегда ждало своего часа:

«Поезд до Йорка отходил на рассвете, увозя меня из мира здравого смысла в объятия призрачной легенды…»

Луиза отложила перо. За окном полностью стемнело, но внутри неё впервые за долгое время забрезжил свет. Это не было спокойным, уверенным сиянием. Это был тот самый странный, янтарный, мёртвый и тёплый свет из рассказа матери. Он манил и сулил опасность. И она, отчаявшаяся авторша, готова была пойти у него на поводу.

Завтра она начнёт inquiries – расспросы. Найдет ли кто-нибудь из знакомых, бывавших на севере, упоминания об этом месте? Возможно, в архивах или старых путеводителях… А потом – билет на поезд. И вперед, навстречу туману.

Творческий тупик был пройден. Впереди, сквозь мрак и неопределённость, зиял иной путь – путь в Зазеркалье. Луиза Браун сделала первый шаг.

Под заголовком «ОТЕЛЬ Д’АМБЕР» она написала еще несколько строк, пока мысль была горяча, а пальцы слушались:

«…Легенды говорят о зеркалах, заточающих не отражения, а души. И о свете, что не освещает, а заставляет тени шевелиться собственной, не зависящей от тебя, жизнью. Я еду не за сюжетом. Я еду за правдой, которая, быть может, окажется страшнее любого вымысла. И если я не вернусь – пусть эти заметки послужат объяснением, или предостережением».

Она откинулась, читая написанное. Сердце колотилось с непривычной силой – не от страха, а от предвкушения. Это был импульс, чистый и дикий. Впервые за месяцы она чувствовала не бесплодное напряжение, а направление.

Стук в дверь будуара заставил её вздрогнуть и инстинктивно прикрыть рукой исписанный лист, будто в нем уже таилась крамола.

– Войдите, – сказала Луиза, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Дверь открылась, и в комнату вошла миссис Эбби, экономка, женщина лет пятидесяти с лицом, которое всегда казалось слегка неодобрительным, даже когда она улыбалась. В руках у неё был серебряный поднос с чайником, чашкой и небольшим кусочком фруктового кекса.

– Вы не звонили, мисс, но я подумала, вы, возможно, забыли о времени, – сказала миссис Эбби, ставя поднос на край стола, её взгляд скользнул по беспорядку из испорченных листов и застыл на свежем, только что исписанном. – Работа движется?

– Начинает, миссис Эбби, начинает, – ответила Луиза с лёгкостью, которой не чувствовала. – Спасибо за чай.