Дейна Роув – Дописанная книга (страница 9)
– Когда это было? – выдохнул Ник, чувствуя, как внутри закипает отчаянная надежда. Если Луиза была жива в начале девяностых, значит, есть шанс, что она жива и сейчас. Что он не опоздал на пятнадцать лет.
– Давно, – старик пожал плечами. – Время здесь плохо чувствуется. Может, год назад. Может, десять. Может, вчера. Я же говорю – в отеле время течёт иначе. Особенно для тех, кто… остаётся. Для тех, кого он забрал.
– Она была одна? – Ник шагнул к старику, почти нависая над ним. – Вы не видели с ней никого? Мужчину? Высокого, с седыми висками, с пустыми глазами?
– Хозяина? – старик криво усмехнулся. – Хозяина я не видел в тот день. Он редко показывается, когда в отеле гости. У него свои дела, свои комнаты, свои зеркала. Но я чувствовал его. Он всегда рядом, даже когда его нет. Воздух становится другим – тяжёлым, холодным. И зеркала начинают жить своей жизнью.
Он замолчал и, тяжело ступая, опираясь свободной рукой о стену, направился к лестнице, ведущей в подвал. У первой ступеньки обернулся, и свет его фонаря упал на лицо Ника, выхватив из темноты его бледные щёки, лихорадочно блестящие глаза.
– Уходите, молодой человек. Пока не стемнело. Ночью здесь начинается жизнь. Та, что вам не понравится. Та, от которой можно не проснуться. Или проснуться уже не здесь, а там, – он кивнул в сторону зеркал. – И запомните: комнаты 217 не существует. Ищите что-то другое. Или не ищите ничего. Так безопаснее. Для вас. Для неё. Для всех.
Он исчез в темноте подвала, и через мгновение свет его фонаря погас, будто его поглотила бездна. Остался только запах сырости, пыли и той сладковатой, приторной смерти, которая, казалось, пропитала каждый кирпич этого проклятого места.
Ник постоял минуту, собираясь с мыслями. Потом, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, более сильному, чем страх, решительно направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Если комната 217 существовала когда-то, он должен был увидеть место, где она находилась. Должен был попытаться найти хоть какой-то след. Хоть какую-то зацепку.
Ступени лестницы скрипели и стонали под его ногами, и каждый звук гулким, многократным эхом разносился по пустому зданию, отражаясь от стен, от потолка, от бесчисленных зеркал. Ему казалось, что отель дышит, что он прислушивается к его шагам, что он ждёт, что он готовится.
На втором этаже коридор был завален обломками штукатурки, кусками досок, ржавой арматурой и какими-то тряпками, превратившимися в труху. Часть потолка действительно обрушилась, открывая взгляду чёрные, зияющие провалы чердачных перекрытий, откуда тянуло холодом и запахом плесени, более сильным, чем внизу. Влажный, тяжёлый воздух здесь, казалось, можно было резать ножом. От него кружилась голова и подкатывала тошнота.
Ник осторожно пробирался вдоль стены, перешагивая через обломки, придерживаясь за шершавую поверхность, покрытую пятнами сырости и какими-то чёрными, похожими на плесень, разводами. Он сверялся с планом в дневнике, водя пальцем по пожелтевшей бумаге.
Номера на дверях давно стёрлись, краска облупилась, многие двери были сорваны с петель или заколочены крест-накрест досками, почерневшими от времени. В некоторых проёмах зияла пустота – дверь просто исчезла, оставив после себя только прямоугольник тьмы.
Он насчитал 205, 207, 209… Дальше нумерация сбивалась окончательно. В одном месте дверь была, но перед ней высилась гора мусора, перегораживающая проход полностью. Пришлось обходить через какую-то подсобку, заваленную старыми матрасами и ржавыми вёдрами.
Он уже хотел повернуть назад, решив, что старик прав и пройти дальше невозможно, когда краем глаза заметил нечто странное.
В самом конце коридора, там, где, согласно плану, и должна была находиться комната 217, обломки лежали как-то иначе. Они не перегораживали проход хаотичной грудой, а словно *обрамляли* его, создавая подобие арки, ведущей в никуда. Крупные куски штукатурки и балки были аккуратно, почти ритуально сложены по бокам, освобождая узкий проход.
А за аркой было пустое пространство.
Не стена. Не дверь. Не комната. А просто пустота. Чёрная, непроницаемая, густая, как смола. Она не отражала свет, не отбрасывала тени. Она просто была – провал в реальности, дыра в ткани мироздания.
Ник сделал шаг в ту сторону. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём отеле, во всех его бесчисленных комнатах, во всех его зеркальных коридорах. Он протянул руку, пытаясь нащупать преграду, стену, хоть что-то, что отделяло бы этот мир от того, чёрного.
Пальцы встретили пустоту. И холод.
Не тот холод, что бывает в сырых подвалах или на зимнем ветру. Другой. Глубинный, космический, пробирающий не до костей, а до самой души. Холод, от которого замерзают мысли и останавливается время.
Из этой черноты донёсся звук.
Тихий, едва уловимый, но отчётливый в мёртвой тишине пустого отеля. Сначала Ник подумал, что ему показалось, что это играет переутомлённое воображение. Но звук повторился. И ещё раз.
Шелест бумаги. Страниц, переворачиваемых невидимой рукой.
Или плач. Тонкий, высокий, похожий на звук, который издают ветки, царапающие стекло во время бури. Только здесь не было веток. И стёкол тоже не было – только пустота.
Или тихий, сдавленный смех. Тот самый, о котором писала Кэтрин. Тот, от которого у неё стыла кровь в жилах. Смех, в котором не было радости, только бесконечная, извращённая насмешка над всем человеческим, над самой жизнью.
– Луиза? – позвал Ник, и его голос провалился в эту черноту, не встретив эха, не отразившись от стен. Просто исчез, растворился, будто его и не было.
Ответа не было. Только тишина, плотная, как вата, закладывающая уши. И чувство, что из темноты на него смотрят. Много пар глаз. Много душ, запертых в этом не-месте, в этой не-комнате.
Ник отшатнулся. Ноги подкосились, он едва не упал, схватившись за какой-то торчащий из стены ржавый крюк. Рукав куртки за что-то зацепился и с противным треском порвался. Но он не чувствовал боли, не замечал холода. Только этот первобытный, животный ужас, который парализует волю и заставляет бежать, не разбирая дороги.
Он не был трусом. Он провёл пятнадцать лет в тюрьме, где каждый день был борьбой за выживание. Он видел смерть, видел отчаяние, видел насилие во всех его проявлениях. Он выдержал допросы, издевательства сокамерников, предательство тех, кого считал друзьями. Но этот чёрный провал, это место, где когда-то была комната 217, вызывало в нём ужас, не поддающийся рациональному объяснению. Ужас перед неизведанным, перед тем, что не должно существовать, перед тем, что находится за гранью человеческого понимания.
Он развернулся и, не оглядываясь, почти побежал обратно по коридору, перепрыгивая через обломки, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежа. Цеплялся руками за стены, сдирая кожу в кровь. Слышал собственное дыхание, вырывающееся из груди со свистом и хрипом.
Лестница. Ступени, которые, казалось, пытались ухватить его за ноги, задержать, не пустить. Вестибюль с его бесконечными зеркалами, в которых мелькали тени, не принадлежащие этому миру. Входная дверь, которая, показалось, стала тяжелее, будто кто-то держал её с той стороны.
Ник вывалился на улицу, споткнулся о порог и упал на колени прямо в грязь, в лужу, в которой отражалось серое, равнодушное небо.
Холодный, мокрый воздух ударил в лицо, в лёгкие, отрезвляя, возвращая к реальности. Дождь хлестал по щекам, смешиваясь с выступившим на лбу холодным потом, с кровью из разбитой губы. Ник стоял на четвереньках, согнувшись, тяжело дыша, и смотрел, как капли дождя падают в лужу, разбивая отражение отеля на тысячи мелких осколков.
Перед глазами всё ещё стояла эта чернота. В ушах всё ещё звучал этот смех. По коже всё ещё бежали мурашки от того холода, который он ощутил там, на границе двух миров.
Он обернулся на отель.
Тот стоял на прежнем месте – мрачный, застывший, равнодушный к его страху, к его боли, к его надежде. В одном из окон второго этажа, в том самом конце коридора, где он только что видел чёрный провал, на мгновение зажёгся и погас слабый, желтоватый огонёк. Словно кто-то прошёл со свечой. Или фонарём. Или просто призрак напомнил о своём существовании.
Ник поднялся на ноги, шатаясь, чувствуя, как дрожат колени и руки. Грязь противно чавкала под подошвами. Он вытер лицо рукавом, размазывая кровь и грязь, и глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь.
Руки дрожали, но в голове, сквозь туман ужаса, сквозь адреналиновую бурю, прорезалась ясная, холодная, кристально чистая мысль: Луиза там. За этой чернотой. В этой не-комнате. Живая или мёртвая – она там. И старик был прав – комната 217 действительно существует. Только вход в неё открывается не всем и не всегда. И не через дверь.
Он достал дневник из внутреннего кармана, дрожащими пальцами нашёл последнюю запись Кэтрин, ту, что была сделана за день до её загадочной смерти. Бумага была влажной от дождя, чернила расплывались, но строки, которые он уже знал наизусть, читались отчётливо: