Дейна Роув – Дописанная книга (страница 11)

– Я знаю, что он делает, – сказала она, и голос её дрожал, срывался, будто каждое слово давалось с трудом. – Он собирает нас. Как марки. Как монеты. Как бабочек под стеклом. Мы пишем ему книги. Мы создаём для него миры. А когда талант иссякает, когда мы становимся пустыми, когда внутри не остаётся ничего, кроме страха и отчаяния… он забирает нас. Не тела. Души. Мы остаёмся там. В зеркалах. В комнате 217. Вместе с теми, кто был до нас. И теми, кто будет после. Мы смотрим на мир из-за стекла и ждём. Ждём, когда кто-то придёт и освободит нас. Но никто не приходит. Никто не может прийти. Потому что, чтобы войти туда, нужно стать таким же, как он.

Запись оборвалась. Опять шипение. Опять белые полосы. Изображение плыло, искажалось, превращалось в кашу из пикселей и звуковых помех, сквозь которые пробивались обрывки слов, неразборчивые, как язык сновидений.

Ник вскочил, подбежал к телевизору, принялся крутить ручки настройки, пытаясь поймать сигнал, удержать изображение, не дать ему исчезнуть. Пальцы скользили по гладкому пластику, нащупывали знакомые выступы, поворачивали, крутили, пытались нащупать ту самую точку, где картинка становится чёткой. Бесполезно. Плёнка была повреждена – может быть, временем, может быть, неправильным хранением, может быть, тем, кто не хотел, чтобы эти слова были услышаны. Экран снова зашипел, пошли полосы, а потом изображение пропало совсем, оставив только серую, мерцающую пустоту и тот самый шипящий, трескучий звук, который, казалось, Ник будет слышать всю оставшуюся жизнь.

Он выключил телевизор и долго сидел в тишине, глядя на чёрный, безжизненный экран. В комнате было темно – сумерки сгустились, превратившись в ночь, и только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторе, ложась на пол узкой, дрожащей полоской. Ник смотрел в эту полоску, на пылинки, танцующие в ней, и думал о том, что Луиза знала. Знала, что с ней сделают. Знала, что она станет частью коллекции. Знала, что будет смотреть на мир из-за стекла, из того самого чёрного провала, который он видел сегодня. И всё равно пошла. Или её заставили? Или у неё не было выбора? Или она думала, что сможет победить, что сможет вырваться, что сможет спасти тех, кто был до неё? Как и он сейчас.

Он лёг, не раздеваясь, накрылся тем самым старым, колючим одеялом, которое пахло пылью и чем-то ещё – может быть, дешёвым стиральным порошком, может быть, чужими жизнями, которые жили в этой комнате до него. Закрыл глаза, но сон не шёл. Перед глазами всё ещё стояло её лицо – живое, улыбающееся на первой записи и бледное, испуганное на второй. Голос, говорящий: «Не ищите меня». И другой голос, шепчущий: «Ждём, когда кто-то придёт». Они противоречили друг другу, и он не знал, какому из них верить. Или верить обоим.

Ночь тянулась бесконечно. Каждый скрип старого дома, каждый шорох за стеной, каждый удар капель дождя по подоконнику заставлял его вздрагивать и вглядываться в темноту, ожидая увидеть там что-то, что не должно существовать в реальном мире. Несколько раз ему казалось, что кто-то ходит по коридору – медленные, тяжёлые шаги, которые замирали прямо у его двери, а потом шли дальше, в никуда, растворяясь в тишине. Он вставал, подходил к двери, прижимался ухом к холодному дереву, но слышал только собственное сердцебиение и редкие, далёкие звуки ночного Лондона.

Под утро он забылся тяжёлым, липким сном, полным обрывков кошмаров. Ему снился отель, зеркала, бесконечные коридоры из отражений, в которых он бродил, ища выход, и всё время натыкался на дверь с цифрой 217, которая открывалась в пустоту. Ему снилась Луиза, стоящая по ту сторону стекла и смотрящая на него пустыми, чужими глазами. Ему снилась женщина в белом платье, которая шла по коридору и улыбалась его улыбкой.

Проснулся он от резкого, пронзительного звука. Сначала не понял, что это, – несколько секунд лежал, вглядываясь в серый потолок, пытаясь отделить реальность от остатков кошмара. Потом узнал. Телефон. Стационарный, тот, что стоял в прихожей на низком столике, покрытом слоем пыли, тот самый, который за всё время его пребывания здесь не звонил ни разу.

Он поднялся, прошёл босиком по холодному линолеуму, который лип к ступням, нащупал в темноте трубку. Рычаг был холодным, металлическим, и Ник на секунду замер, прежде чем поднести её к уху.

– Алло? – голос его прозвучал хрипло, сонно, чуждо.

– Мистер Хитклиф? – Голос в трубке был женский, незнакомый, с хрипотцой и каким-то странным, тягучим акцентом, который Ник не мог определить. В нём слышались нотки чего-то восточноевропейского – растянутые гласные, чуть приглушённые согласные, та самая манера говорить, которая отличала речь Константина. – Вы вчера были в «Амбер Отеле».

Утверждение. Не вопрос. Она не спрашивала – она констатировала факт, как человек, который знал, что он там был, знал, когда он пришёл, знал, сколько времени провёл, знал, что видел.

Ник замер. Сжал трубку так, что побелели костяшки пальцев. В висках застучало, и каждый удар отдавался в позвоночнике глухой, ноющей болью.

– Кто это? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но слова вылетали сухими, сдавленными.

– Неважно. – Голос был спокоен, почти равнодушен, но в этом равнодушии чувствовалась сила, уверенность человека, который привык, чтобы его слушали. – Важно то, что вы там видели. И то, что вы ищете. Не задавайте лишних вопросов, мистер Хитклиф. Не пытайтесь выяснить, кто я. Это не поможет вам найти её. Это только навредит.

– Откуда вы знаете, что я ищу? – вырвалось у Ника, и он сам удивился тому, как прозвучал его голос – требовательно, почти агрессивно. – Откуда вы знаете про отель? Про то, что я там был?

– Я многое знаю, мистер Хитклиф. – В голосе женщины послышалась лёгкая, едва уловимая усмешка. – Больше, чем вы думаете. И я здесь, чтобы предупредить. Оставьте прошлое. Не возвращайтесь туда. Не задавайте вопросов. Никому. Особенно тем, кто предлагает вам помощь.

– Я не оставлю. – Ник чувствовал, как внутри закипает глухое, тяжёлое раздражение, смешанное со страхом. – Я ищу Луизу. Я потратил пятнадцать лет, чтобы выйти на свободу и найти её. Я не остановлюсь из-за одного телефонного звонка.

Пауза. Длинная, тягучая, наполненная только треском помех на линии. Ник слышал её дыхание – ровное, спокойное, как у человека, который не торопится и не нервничает. Потом она заговорила снова, и голос её стал тише, почти шёпотом, но от этого только страшнее.

– Луизы больше нет, мистер Хитклиф. – Каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. – Не той Луизы, которую вы помните. Не той, которую вы ищете. Она изменилась. Константин забрал у неё всё – талант, волю, память, душу. То, что осталось, – только оболочка. Тень. Отражение. Оставьте её. Оставьте отель. Оставьте прошлое. Иначе вы разделите её судьбу.

– Вы говорите с ней? – вырвалось у Ника. – Вы знаете, где она? Вы видели её? Скажите мне! Пожалуйста!

– Я говорю с вами, чтобы спасти вас. – В голосе женщины появилась усталость, та самая бесконечная, вековая усталость, которую Ник уже слышал в голосе Элизабет Стерлинг. – Послушайте меня, мистер Хитклиф. Отель не прощает тех, кто задаёт вопросы. Он помнит всё. Он помнит Кэтрин Браун, которая слишком много узнала. Он помнит Луизу, которая слишком много написала. Он помнит вас. Он ждёт. Не дайте ему дождаться вас.

– Я не боюсь.

– А зря. – В голосе мелькнуло что-то похожее на жалость. – Страх – это единственное, что помогает выжить рядом с ним. Единственное, что держит вас на расстоянии. Потеряете страх – потеряете себя. Как Луиза. Как Кэтрин. Как все они.

Короткие гудки.

Ник опустил трубку. Стоял в прихожей, глядя на телефон, и пытался осмыслить услышанное. Кто это мог быть? Голос был женский, молодой, с акцентом. Элизабет Стерлинг? Но голос Элизабет был старческим, скрипучим, с лондонскими нотками. Люси Фурнье? Возможно. Люси была сообщницей Константина, она отравила пиццу, она убила его друзей. Но зачем ей предупреждать его? Зачем ей помогать? Или это не помощь? Может быть, это очередная ловушка? Может быть, Константин сам звонил, используя чужой голос, чтобы проверить, как далеко он зашёл, сколько знает, сколько готов узнать?

Он вернулся в комнату, сел на кровать, положил трубку рядом с собой. Телефон стоял на тумбочке, чёрный, беззвучный, и Ник смотрел на него, ожидая, что он зазвонит снова. Минута. Две. Пять. Десять. Тишина.

Остаток дня он провёл в напряжённом ожидании. Каждый шорох за стеной заставлял вздрагивать, каждый звонок телефона – хвататься за трубку. Соседи сверху ходили по квартире, и каждый их шаг отдавался в потолке глухим, пульсирующим звуком. Где-то на лестнице хлопнула дверь, и Ник вскочил, подбежал к глазку, вглядываясь в пустой, серый коридор. Но больше никто не звонил. Никто не стучал. Никто не приходил.

К вечеру он решился. Надо было идти. К Маргарет. К Элизабет. К тем, кто может знать больше, чем говорят по телефону. Бездействие было страшнее любой опасности. Бездействие означало, что он сдаётся, что он соглашается с тем, что Луизы больше нет, что он бросает её там, в чёрном провале, в комнате 217, в зазеркалье, откуда никто не возвращается.

Он оделся – надел ту же самую куртку, в которой был вчера, ту самую, что помнила пятнадцатилетнюю давность и запах тюремной камеры, – сунул дневник во внутренний карман, проверил, на месте ли ключ от банковской ячейки, завернутый в старый, выцветший платок, который дала Маргарет. На секунду задержался у мутного зеркальца над раковиной, посмотрел на своё отражение – бледное, осунувшееся, с лихорадочным блеском в глазах. «Ты похож на неё», – сказала Элизабет. На Луизу. Такой же упрямый. Такой же безумный.