Дейна Роув – Дописанная книга (страница 13)

Потом он увидел её имя. Кэтрин Браун. Дата заезда – 2 ноября 1979 года. Дата выезда – не указана, вместо неё стоял прочерк, выведенный с такой силой, что перо проткнуло бумагу. Напротив имени была та же пометка красными чернилами: «Особый случай». И ниже, тем же нервным, торопливым почерком: «Комната 217».

Ник сжал лист так, что бумага хрустнула и едва не порвалась. Кэтрин была там. В той самой комнате. За два дня до своей смерти.

Он перевернул страницу и увидел следующее имя. Луиза Браун. Дата заезда – 12 сентября 1990 года. Дата выезда – не указана, снова прочерк, снова та же пометка. Та же комната. Тот же почерк.

Он сидел, глядя на эти две строчки, и чувствовал, как внутри всё переворачивается, как земля уходит из-под ног, как привычный мир, в котором он жил пятнадцать лет, рушится, открывая бездну. Мать и дочь. Одна и та же комната. Одна и та же судьба. Константин забрал Кэтрин в 1979-м, а через одиннадцать лет – Луизу. Или не забрал? Или она сама пришла? Или её заставили? И что значит «Особый случай»? Чем они были особенными для него?

Он убрал список в папку и взял следующую бумагу. Это было письмо. Рукописное, на выцветшей, почти рассыпающейся бумаге, с неровными, дрожащими строчками, которые то поднимались вверх, то падали вниз, будто писавший не мог удержать руку. Без даты, без подписи. Но почерк он узнал сразу – это был почерк Кэтрин Браун.

«Я знаю, что вы ищете. Я знаю, что вы хотите найти её. Но её нет. Не той, которую вы помните. Она изменилась. Константин забрал у неё всё, что можно было забрать – талант, волю, память, душу. А то, что осталось, – только тень. Она бродит по коридорам, смотрит в зеркала, ждёт. Чего – я не знаю. Может быть, вас. Может быть, того, кто сможет её освободить. Но будьте осторожны. Те, кто входят в комнату 217, редко выходят оттуда теми, кем вошли. Я знаю. Я была там. Я вышла, но не вся. Часть меня осталась. И останется навсегда. Не повторяйте моих ошибок. Не ищите её. Не пытайтесь её спасти. Она уже не та, кого вы любили».

Ник перечитал письмо трижды. Каждое слово врезалось в память, каждое предложение было предупреждением и одновременно – призывом, который он не мог игнорировать. Кто его написал? Кэтрин? Но Кэтрин умерла в 1979 году, за одиннадцать лет до того, как Луиза исчезла. Когда она могла написать это письмо? До того, как вошла в комнату 217? Или после того, как вышла? И кому оно адресовано? Ей? Луизе? Тому, кто будет искать её?

Он спрятал письмо в папку и взял фотографии. Их было много – десятки, может быть, сотни. Гости отеля, снятые в разные годы, разными камерами, в разных ракурсах. Кто-то позировал в холле перед огромным зеркалом в позолоченной раме, отражавшим не комнату, а какой-то другой, незнакомый интерьер. Кто-то – в ресторане, за накрытыми столами, с бокалами в руках, с застывшими, неестественными улыбками. Кто-то – в саду, среди тех самых кустов, что были на фотографии Кэтрин, на фоне старого фонтана, из которого давно не била вода. Лица менялись, одежда менялась, стиль менялся – от строгих костюмов семидесятых до ярких, небрежных нарядов конца восьмидесятых, – но отель оставался неизменным. Мрачным, давящим, живущим своей, неведомой жизнью. Те же стены, те же зеркала, тот же туман, стелющийся у подножия.

Он перебирал фотографии одну за другой, вглядываясь в каждое лицо, в каждый силуэт в глубине кадра. На одной из них, сделанной, судя по одежде, в конце восьмидесятых, он заметил в отражении окна женскую фигуру. Нечёткую, размытую, но знакомую. Длинные тёмные волосы, светлое платье. Она стояла у окна и смотрела в объектив. Или не в объектив? Или сквозь него, на того, кто будет смотреть на эту фотографию через двадцать лет?

Он перевернул фотографию. На обороте было написано: «Луиза Браун. 1989. До приезда в отель». Ник замер. 1989 год. Луиза была в отеле за год до того, как исчезнуть. За год до того, как войти в комнату 217. За год до того, как стать частью коллекции. Она приезжала сюда раньше. Она знала, куда идёт. Знала, на что идёт. И всё равно вернулась.

Он продолжал листать. Фотографии сменяли одна другую, и на каждой он искал её лицо. Вот она в холле, разговаривает с кем-то, кого не видно за краем кадра. Вот она в саду, одна, смотрит на фонтан. Вот она у окна, и в отражении стекла – её собственное лицо, бледное, испуганное, с большими, отчаянными глазами. На всех фотографиях она выглядела по-разному – то молодой, почти девочкой, то старше, с тенями под глазами, с глубокими морщинами у рта. Время в отеле, казалось, шло не так, как снаружи. Или она возвращалась туда снова и снова? Или эти фотографии были сделаны в разные годы, но она не менялась?

Потом его пальцы замерли на одной фотографии. Она была в самом низу стопки, почти на дне папки, приклеенная скотчем к листу бумаги, на котором было написано: «1995. Последние дни отеля. Фото из личного архива сотрудника».

На фотографии была девушка. Молодая, лет двадцати пяти, с длинными тёмными волосами, собранными в небрежный пучок на затылке, из которого выбивались знакомые, непослушные пряди. На ней было светлое платье – то самое, что она носила в 1990-м, когда приехала в отель, – и она стояла на фоне высокого окна с витражом, того самого, что было в холле, того самого, через которое падал цветной свет на пыльный паркет. Она смотрела прямо в объектив, и в её глазах был тот самый испуганный, отчаянный блеск, который Ник видел на последней записи Луизы в кассете. Но что-то было не так. Что-то неуловимое, едва заметное, что заставило его всмотреться пристальнее.

Это была Луиза.

Но не та, которую он помнил.

В её взгляде не было той жизни, того огня, той безумной, отчаянной надежды, которая всегда горела в её глазах, даже когда всё было плохо. В её взгляде была пустота. Абсолютная, бесконечная пустота, как у человека, который смотрит на мир из-за стекла, из другого измерения, из места, где время остановилось. Она улыбалась, но улыбка не касалась глаз. Она смотрела на него, но не видела. Или видела сквозь, на что-то другое, что находилось за пределами кадра, за пределами реальности.

Ник перевернул фотографию. На обороте было написано карандашом, тем же почерком, что и на других: «Луиза Браун. 1995. Перед закрытием отеля. Последняя фотография».

Последняя. Слово ударило его, как пощёчина. Последняя фотография Луизы. Сделанная в 1995 году, в последние дни «Амбер Отеля». Через пять лет после того, как она исчезла. Через пять лет после того, как, по словам полиции, она покинула отель. Через пять лет после того, как, по словам Константина, она уехала.

Она не уезжала. Она была там. Всё это время. В комнате 217. В зазеркалье. В коллекции.

Ник не помнил, как выбежал из библиотеки, как сунул папку в рюкзак, как натянул куртку на ходу, как миссис Поттер кричала ему вслед что-то про читательский билет и регистрацию. Он помнил только, что сердце колотилось где-то в горле, а в голове стучала одна мысль, одна, единственная, от которой всё остальное теряло смысл: она жива. Луиза жива. Она где-то здесь, в этом городе, или в другом, или в том самом зазеркалье, из которого она смотрела на него пустыми глазами. И он найдёт её. Обязательно найдёт.

На улице моросил дождь – тот самый, мелкий, лондонский, который шёл здесь, казалось, всегда, и будет идти всегда, сколько бы лет ни прошло. Ник почти бежал к автобусной остановке, сверяясь с адресом, который выучил наизусть ещё в библиотеке. На обороте одной из фотографий, той, что была сделана в саду, кто-то написал адрес: «Холлоуэй-роуд, 84, кв. 12. Сара Эванс. Может знать что-то о Луизе». Кто написал – он не знал. Может быть, тот самый сотрудник, из чьего архива была эта папка. Может быть, кто-то из тех, кто искал её раньше. Но это была зацепка. Единственная зацепка, которая у него была.

Автобус подошёл через десять минут – старый, красный, двухэтажный, с облупившейся краской и потёртыми сиденьями. Ник забрался на верхний этаж, сел у окна. Город проплывал мимо – серый, мокрый, равнодушный. Люди спешили по своим делам, укрываясь от дождя зонтами, пряча лица в воротники. Никто не знал, что в этом городе есть место, где время течёт иначе. Никто не знал, что где-то там, за чёрным провалом, за зеркальной стеной, в комнате 217, его Луиза смотрит на мир пустыми, чужими глазами и ждёт, когда он придёт.

Холлоуэй-роуд встретила его тишиной. Район был старым, не таким, как Кентиш-Таун, с его суетой и многоэтажками, а совсем другим – тихим, заброшенным, с узкими, кривыми улочками, с низкими домами, облупившимися, с покосившимися заборами и заколоченными окнами. Здесь, казалось, время остановилось где-то в конце восьмидесятых. Не было ни новых автомобилей, ни людей с мобильными телефонами, ни ярких рекламных щитов. Только старые, потрёпанные жизнью дома, только мокрый асфальт, отражающий серое небо, только редкие прохожие, спешащие по своим делам, не глядя по сторонам.

Дом 84 стоял в конце тупика, упирающегося в пустырь, заросший бурьяном и крапивой. Маленький, двухэтажный, с облупившейся краской и заколоченным окном на втором этаже, он, казалось, прятался от мира, вжимался в землю, старался стать незаметным. У крыльца стояла старая скамейка, на которой кто-то оставил мокрый зонт – пепельного цвета, с погнутой спицей, с выцветшей тканью, на которой когда-то был какой-то узор, теперь уже неразличимый. Рядом со скамейкой – ржавое ведро, в котором плавали окурки и жёлтые листья.