Дейна Роув – Дописанная книга (страница 14)

Ник поднялся на крыльцо. Ступеньки скрипели под ногами, и каждый скрип казался ему чужим, не своим, будто кто-то другой шёл рядом, отражая каждый его шаг. Дверь была старой, деревянной, с потёртой медной ручкой и почтовым ящиком, из которого торчали какие-то бумаги – рекламные листовки, наверное, или счета, которые никто не забирал. Он постучал. Тишина. Постучал ещё раз, громче.

Дверь открылась не сразу. Сначала послышался звук отодвигаемого засова – старого, металлического, с протяжным, жалобным скрипом, – потом шаркающие шаги, потом тишина. И только потом на пороге появилась она.

Девушка. Молодая, лет двадцати пяти, с длинными тёмными волосами, собранными в небрежный пучок на затылке, из которого выбивались знакомые, непослушные пряди. На ней было светлое платье – не такое, как на фотографиях Луизы, но похожее, той же длины, того же фасона. Она смотрела на Ника большими, чуть испуганными глазами, и в этом взгляде было что-то знакомое, что-то, от чего у него перехватило дыхание, что-то, что заставило сердце пропустить удар, а потом забиться с бешеной, нечеловеческой скоростью.

– Луиза? – выдохнул он.

Девушка отшатнулась, будто он ударил её. Её лицо, и без того бледное, стало совсем белым, как бумага, как те страницы, которые он перелистывал в библиотеке. Руки, сжимающие край двери, дрожали, и он видел, как дрожь эта поднимается выше, к плечам, к губам, к глазам.

– Откуда вы знаете это имя? – спросила она, и голос её дрожал, срывался, будто она говорила сквозь слёзы или сквозь страх. – Кто вы? Кто вы такой?

– Ник. Ник Хитклиф. – Он слышал, как его собственный голос звучит хрипло, чуждо, будто принадлежит кому-то другому. – Я друг Луизы. Я ищу её уже пятнадцать лет. Вы… вы очень похожи. Очень.

Она смотрела на него долго, очень долго. В её глазах мелькало что-то – страх, удивление, может быть, узнавание, может быть, то самое отчаяние, которое он видел на фотографиях Луизы. Потом она отступила вглубь прихожей, жестом приглашая войти.

– Заходите, – сказала она тихо, и в её голосе была та самая усталость, которую Ник слышал в голосе Элизабет Стерлинг, ту самую, вековую, бесконечную усталость человека, который слишком долго ждал. – Нам нужно поговорить.

Внутри дом был маленьким, бедно обставленным, но чистым. В прихожей пахло сыростью и старым деревом, на стенах висели фотографии в потёртых рамках – те самые, что он видел в папке, те самые, что в библиотеке, те самые, что лежали в дневнике Кэтрин. Лица, лица, лица. Гости «Амбер Отеля», застывшие в разных годах, в разных позах, с разными выражениями. И среди них – она. Луиза. Та самая Луиза, которую он искал. На одной фотографии она стояла у окна, на другой – в саду, на третьей – в холле перед зеркалом. На всех она смотрела прямо в объектив, и в её взгляде была та самая пустота, которую он видел на последней фотографии.

Девушка провела его в комнату – маленькую, тесную, с низким потолком и единственным окном, выходящим в кирпичную стену соседнего дома. Усадила на старый диван, обитый выцветшей тканью, сама села напротив, на табуретку. В руках она держала тот самый пепельный зонт, что стоял у крыльца, и нервно крутила его в пальцах, крутила, крутила, не в силах остановиться.

– Меня зовут Сара, – сказала она. – Сара Эванс. Я не Луиза. Я никогда не была Луизой.

– Но вы похожи, – Ник не мог отвести от неё глаз. – Очень похожи.

– Я знаю, – она опустила голову, и волосы упали на лицо, скрывая его, будто она пряталась от его взгляда. – Я знаю, что похожа. Мне говорили. Всегда говорили. С детства.

– Кто?

– Моя мать. – Сара подняла глаза, и в них было что-то такое, от чего у Ника сжалось сердце. – Моя мать была горничной в «Амбер Отеле» в конце восьмидесятых. Она видела Луизу. Много раз. Говорила, что мы с ней как сёстры. Одни глаза, одни волосы, одна улыбка. Она даже имя мне хотела дать Луиза, но отец не разрешил. Сказал, что это имя приносит несчастье. Он был прав.

– Ваша мать… она рассказывала вам об отеле?

– Рассказывала, – Сара кивнула. – Перед смертью. Она долго молчала, боялась. Боялась Константина, боялась того, что он может сделать с ней, с нами, если узнает, что она говорила. А потом, когда поняла, что умирает, когда уже нечего было терять, рассказала всё. Об отеле, о Константине, о комнате 217, о зеркалах. И о Луизе. О том, как та приехала в отель в 1990 году. О том, как Константин заставил её писать. О том, как она исчезла.

– Она исчезла? – Ник подался вперёд, чувствуя, как внутри закипает отчаянная, жгучая надежда. – Что значит «исчезла»?

– Моя мать видела её в последний раз в ночь закрытия отеля. В 1995 году. – Сара говорила медленно, растягивая слова, будто каждое из них давалось ей с трудом. – Луиза была там. Она не уехала. Она осталась. Мать говорила, что видела её в окне комнаты 217. Смотрела на пустырь, где когда-то был сад. И улыбалась. А потом отель закрыли, и больше её никто не видел.

Сара замолчала, крутя зонт в руках. Потом встала, подошла к старому, покосившемуся шкафу в углу комнаты, открыла дверцу, которая заскрипела, будто жалуясь, и достала старую, потрёпанную коробку из-под обуви. На коробке была надпись, выведенная фломастером, уже выцветшим: «Луиза Браун. Документы. Не выбрасывать».

– Я хотела найти её, – сказала Сара, ставя коробку на стол перед Ником. – Когда мать умерла, я решила, что должна узнать правду. О Луизе, об отеле, о том, что там произошло. Я перерыла все архивы, все библиотеки, все старые газеты. Нашла документы, фотографии, письма. Всё, что могла. Всё, что осталось.

Она открыла коробку. Внутри были бумаги – много бумаг, стопками, перевязанными бечёвкой, которая от времени стала коричневой и ломкой. Фотографии – те самые, что он видел в библиотеке, и другие, которых там не было, которые, наверное, хранились только здесь, в этой тесной комнатке, в этой старой коробке из-под обуви. Вырезки из газет, какие-то рукописные заметки, квитанции, счета, письма, конверты без марок, с адресами, которые уже никто не помнит.

– Я нашла её, – сказала Сара, и в её голосе было что-то странное – не радость, не облегчение, а скорее усталость, та самая, бесконечная, которую Ник уже научился узнавать. – Не ту, которую вы ищете, а ту, которая была. Я нашла её историю. Всю. От начала до конца.

– Расскажите, – попросил Ник. – Пожалуйста. Всё, что знаете.

Сара села напротив, взяла верхнюю стопку бумаг. Её руки дрожали, и он видел, как она пытается унять эту дрожь, сжимая пальцы, сжимая бумагу, сжимая всё, что может удержать.

– Луиза Браун приехала в «Амбер Отель» в сентябре 1990 года. – Голос её был тихим, ровным, будто она читала вслух чью-то чужую историю, не имеющую к ней никакого отношения. – Она была писательницей, искала вдохновения. Константин встретил её, как встречал всех – вежливо, холодно, с той особенной улыбкой, которая ничего не значит. Он поселил её в комнате 217. Той самой, где жила её мать за одиннадцать лет до этого.

– Она знала про мать? – спросил Ник, хотя ответ уже знал.

– Знала. И боялась. – Сара подняла на него глаза, и в них была та самая жалость, которую он видел в глазах Элизабет, в глазах Маргарет, в глазах всех, кто знал эту историю. – Но она думала, что сможет победить. Думала, что она сильнее. Что сможет узнать правду и рассказать её миру. Она написала книгу. Не ту, которую издали потом, а другую. Ту, в которой рассказала всё. Об отеле, о Константине, о зеркалах, о жертвах. Она хотела опубликовать её, но Константин узнал.

– И тогда?

– Он предложил ей выбор. – Сара смотрела на Ника, и в её взгляде было что-то, от чего у него похолодело внутри. – Или она остаётся в отеле и пишет для него. Или она уходит, но её книга никогда не будет опубликована. А если она попытается…

– Что?

– Он убьёт её друзей. – Сара говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в память, как удар ножа. – Тех самых, которые погибли в 1990 году. Отравление пиццы. Вы знаете эту историю.

Ник почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он знал. Знал, как никто другой. Потому что был там. Потому что выжил. Потому что пятнадцать лет сидел в тюрьме, обвинённый в их смерти. Потому что каждую ночь видел их лица – Лили, Ребекку, Софи, Растриэля, – и знал, что не сможет их спасти, что они умерли, а он остался.

– Она осталась, – сказал он. Это был не вопрос.

– Она осталась, – кивнула Сара. – Чтобы спасти вас. Чтобы вы могли жить. Даже если она будет смотреть на вас из-за стекла. Из комнаты 217.

Ник сидел, не в силах пошевелиться. В голове стучало, перед глазами плыло. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет он думал, что ищет пропавшую женщину. А она всё это время была там, в той самой комнате, которую он видел, в том самом чёрном провале, куда не мог войти. Она пожертвовала собой, чтобы он жил. Чтобы его не убили. Чтобы он вышел из тюрьмы и нашёл её. И он искал. Пятнадцать лет. И нашёл. Только не ту, которую искал.

– Она жива? – спросил он, и голос его прозвучал глухо, чуждо, будто принадлежал не ему. – Сейчас. Сейчас она жива?

Сара молчала долго. Очень долго. Ник слышал её дыхание – ровное, спокойное, как у человека, который знает ответ, но боится его произнести. Потом она протянула ему фотографию. Ту самую, что была в папке. Последнюю.