Дейна Роув – Дописанная книга (страница 10)

Ник посмотрел на отель. На его тёмные, слепые окна. На тусклые отблески уходящего дня в витражах вестибюля. На бесконечные отражения, которые, казалось, мерцали в глубине каждого стекла.

Луиза была там. По ту сторону зеркала.

И он знал, у кого спросить, как пройти через него. Как войти в комнату, которой не существует, и выйти оттуда с ней.

Элизабет Стерлинг.

Бывшая хозяйка отеля. Женщина с ледяными глазами, которая выдала Луизе ключ от номера 217 в 1990 году. Которая, по словам Люси Фурнье, знала всё, но боялась сказать. Которая, если верить слухам, доживала свои дни где-то в Лондоне, в полном забвении, забытая всеми, кроме своей совести.

Он должен был найти её. Должен был заставить её говорить. Должен был узнать, где находится главное зеркало Константина и как войти в него, чтобы вернуть Луизу.

Ник спрятал дневник, поправил порванный рукав и, не оглядываясь больше, пошёл прочь от «Амбер Отеля». К машине. К городу. К новому плану. К новой надежде.

Он не знал, жива ли Элизабет. Не знал, захочет ли она говорить. Не знал, успеет ли он, пока Константин не почувствовал угрозу и не спрятал свои «экспонаты» ещё глубже.

Но он знал одно: он вернётся. Вернётся в это проклятое место, к этому чёрному провалу, к этому зеркальному лабиринту. И вытащит Луизу, чего бы это ни стоило. Даже если придётся разбить все зеркала в этом доме. Даже если придётся самому войти в зазеркалье и остаться там навсегда.

За его спиной «Амбер Отель» молчал, укутанный туманом. Ждал. Терпеливо, как умеют ждать только старые дома с тёмной историей.

В одном из окон второго этажа снова мелькнул свет. И погас.

Глава 5

Предупреждение

Отель остался позади, но Ник не мог избавиться от ощущения, что за ним наблюдают. Даже когда машина выехала на шоссе, даже когда в зеркале заднего вида исчезли последние очертания пустыря, чувство чужого взгляда не отпускало. Оно въелось в кожу, засело в затылке, пульсировало где-то между позвонков, отдаваясь глухой, ноющей болью в основании черепа. Каждые несколько секунд он непроизвольно вскидывал глаза к зеркалу заднего вида, ожидая увидеть там чью-то фигуру, чьи-то глаза, чью-то улыбку. Но за стеклом были только мокрые дороги, серое небо и бесконечный поток машин, спешащих по своим делам в этот промозглый лондонский вечер.

Таксист – новый, не тот, что вёз его утром, – поглядывал в зеркало с беспокойством, но вопросов не задавал. Это был мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и глубокими морщинами вокруг глаз, какие бывают у людей, которые слишком много времени проводят за рулём. Его руки лежали на руле спокойно, уверенно, но Ник заметил, как он несколько раз сжал пальцы, когда пассажир резко обернулся, чтобы посмотреть на что-то за окном. Радио играло тихо, какой-то бесконечный разговор о погоде и пробках, ведущие обсуждали циклоны и атмосферные фронты, и их голоса казались Нику неестественно бодрыми, почти издевательскими в своей обыденности. Обычный Лондон. Обычный день. Только для Ника он перестал быть обычным с того момента, как он переступил порог «Амбер Отеля».

Всю обратную дорогу он молчал, вжавшись в сиденье, сжимая в кармане куртки дневник Кэтрин. Пальцы то и дело нащупывали шершавую обложку, поглаживали потёртые углы, проверяли, на месте ли закладка со страницей плана. Это движение стало для него почти ритуальным – касаться дневника, убеждаться, что он не исчез, не растворился в воздухе, как та комната в конце коридора. В голове роились обрывки мыслей, кусочки фраз, отрывки увиденного и услышанного. Чёрный провал на месте комнаты 217. Свет в окне, зажегшийся и погасший. Голос старика-садовника, сказавший: «Она улыбнулась чужой улыбкой». Он прокручивал эти образы снова и снова, пытаясь вычленить из них хоть какую-то зацепку, хоть какую-то деталь, которая могла бы подсказать следующий шаг.

Вернувшись в свою съёмную комнату в Кентиш-Тауне, Ник первым делом запер дверь на все замки. Их было два – старый, ещё викторианских времён, с массивной латунной защёлкой, и новый, поставленный уже в этом веке, хромированный, блестящий, чужеродный среди облупившейся краски и потрескавшейся штукатурки. Он провернул оба ключа, накинул цепочку – тонкую, ненадёжную, но всё же какую-никакую преграду – и только тогда позволил себе выдохнуть.

Комната была тесной, с низким потолком и единственным окном, выходящим на кирпичную стену соседнего дома. Обои, покрытые пятнами сырости, местами отставали от стен, обнажая старую штукатурку с едва различимыми газетными строчками, наклеенными, наверное, ещё в шестидесятых. Мебель была скудной – узкая кровать, застеленная серым казённым одеялом, платяной шкаф с покосившейся дверцей, письменный стол, на котором стоял старый телевизор с кинескопом и выпуклым, мутноватым экраном. В углу примостилась тумбочка с керамической раковиной и мутным зеркальцем над ней. В этом зеркальце Ник мельком увидел своё отражение – бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, с губами, потрескавшимися от напряжения и сухости.

Он подошёл к столу, достал из внутреннего кармана дневник, бережно, как святыню, положил его на выцветшую клеёнчатую скатерть. Раскрыл на странице с планом, вгляделся в крестик, нарисованный карандашом дрожащей рукой Кэтрин. 217. Комната, которой не существует. Место, где, по словам старухи на остановке, по словам старика-садовника, по словам Элизабет Стерлинг, Константин замуровал свою самую ценную коллекцию. Или то, что от неё осталось.

Потом достал видеокассету. Ту самую, что дала Маргарет в букинистическом магазине на Черинг-Кросс. С надписью «Луизе» на потёртом, выцветшем футляре. Футляр был пластиковым, с трещиной на углу, и Ник провёл пальцем по этой трещине, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Сколько лет эта кассета пролежала в ящике стола у Маргарет? Пятнадцать? Двадцать? Сколько раз Маргарет брала её в руки, разглядывала надпись, но так и не решилась вставить в видеомагнитофон, не решилась узнать, что сказала её погибшая подруга той, кого уже не было?

Он подошёл к телевизору, стоящему в углу на низкой тумбе из ДСП с облупившимися краями. Телевизор был старым, ещё с кинескопом, с выпуклым экраном и выдвижными ручками настройки, покрытыми слоем пыли. Таким же, наверное, пользовалась его бабушка, чтобы смотреть новости о войне в Фолклендах. Ник вставил кассету в приёмник – механизм зажужжал, заскрежетал, застонал, словно просыпаясь после долгого, очень долгого сна. Нажал кнопку воспроизведения.

Экран зашипел. Сначала ничего не было – только серая, мерцающая пелена, белые полосы, бегущие сверху вниз, и тот самый шипящий, трескучий звук, который Ник не слышал с тех пор, как в последний раз смотрел видео в их старой квартире на Хайгейт-роуд. Плёнка была старой, записанной, видимо, на самое дешёвое оборудование, может быть, даже на бытовую камеру, которую можно было купить в любом универмаге в конце восьмидесятых. Ник прибавил громкость, пытаясь разобрать хоть что-то сквозь шипение и треск.

Появилось изображение. Нечёткое, дрожащее, с полосами помех, но разобрать можно было.

Луиза.

Молодая, какой он её помнил. Лет двадцати пяти, с длинными тёмными волосами, собранными в небрежный пучок на затылке, с большими, чуть удивлёнными глазами, которые смотрели прямо в объектив с той особенной, немного испуганной решимостью, которая была ей так свойственна. Она сидела в кресле – Ник узнал его, это было то самое кресло из её квартиры на Хайгейт-роуд, старый, продавленный, обитый тканью цвета выцветшей розы, в котором она любила сидеть по вечерам с книгой или блокнотом. В руках она держала книгу – он не мог разобрать название, плёнка была слишком старой. Она смотрела прямо в объектив, улыбалась. Живая. Настоящая. Не призрак из зазеркалья.

– Луиза Браун, – сказала она, и голос её звучал ровно, спокойно, без тех эмоций, которые обычно сопровождают признания или прощания. Будто она читала с листа, будто репетировала речь, которую должна была произнести много раз. – Если вы это смотрите, значит, меня уже нет. Или я там, откуда не возвращаются. Не ищите меня. Не пытайтесь меня спасти. Я сделала свой выбор. Я заплатила свою цену. Не платите свою.

Запись прервалась. Экран снова зашипел. Белые полосы побежали вверх, вниз, смешиваясь в хаотичный узор, который, казалось, складывался в какие-то смутные, неуловимые очертания – лица? здания? цифры 217? – и тут же рассыпался.

Ник сидел, не в силах пошевелиться. Руки, лежащие на коленях, дрожали. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая шипение телевизора. Перед глазами всё ещё стояло её лицо – живое, настоящее, улыбающееся. Она была здесь. В этой комнате. В этом кресле. Говорила эти слова. И он смотрит на неё спустя пятнадцать лет, и ничего не может изменить, ничего не может сказать в ответ.

Изображение вернулось. Та же комната, но свет другой – вечерний, сумеречный, с длинными тенями, падающими от мебели на пол. Лампы на столе, кажется, не горели, и единственным источником света было окно, за которым угадывался серый, дождливый лондонский вечер. Луиза сидела в том же кресле, но выглядела иначе. Бледнее. Старше. Под глазами залегли тени, такие глубокие, что казались синяками. Губы потрескались, волосы растрёпаны, на плечи накинут старый, выцветший плед – тот самый, в который она куталась по вечерам, когда работа над книгой затягивалась далеко за полночь. В руках – не книга, а блокнот, тот самый, в котором она делала заметки для романов, тот самый, который он видел у него сотни раз. Она нервно листала его, переворачивая страницы, и листы шуршали в тишине комнаты, создавая тот самый звук, который Ник слышал в чёрном провале на месте комнаты 217.