Дейна Роув – Дописанная книга (страница 8)

Внутри было темно. Свет проникал только через грязные, затянутые паутиной витражи, отбрасывая на пол и стены мутные, болезненно-цветные пятна – синие, красные, жёлтые. В этих пятнах кружилась пыль, поднятая его вторжением, медленно оседая обратно на вековые поверхности. Пахло сыростью, мышиным помётом, старой бумагой, гниющим деревом и чем-то ещё, неуловимо сладковатым, приторным – запахом, который Ник не мог определить, но от которого по спине побежали мурашки.

И тут он увидел их.

Зеркала.

Они были повсюду.

В тяжёлых позолоченных рамах, местами облупившихся, с потускневшей амальгамой. В простых деревянных, почерневших от времени, с трещинами, паутиной расходящимися от углов. Овальные, прямоугольные, круглые, в полный рост, маленькие, почти карманные, вделанные в стенные ниши. Они висели на стенах вестибюля, стояли на мраморных консолях, отражали друг друга и создавали бесконечную, уходящую в никуда галерею коридоров и залов, которых на самом деле не существовало.

Ник медленно поворачивался, рассматривая это безумное собрание. В каждом зеркале был свой мир. В одном – комната с камином, в котором, казалось, горел огонь. В другом – библиотека с высокими стеллажами, уходящими под потолок. В третьем – лестница, ведущая куда-то вверх, в темноту, которой не было в реальном вестибюле.

Огромное трюмо в центре привлекло его внимание. Рама его была особенно богатой – резные листья, виноградные гроздья, какие-то мифологические существа, сплетённые в замысловатый узор. Стекло было мутным, с тёмными пятнами по краям. Ник подошёл ближе, вглядываясь в своё отражение. Оно было размытым, колеблющимся, словно он стоял под водой, словно между ним и стеклом была невидимая плёнка, искажающая реальность. Черты лица плыли, глаза казались чужими, пустыми.

А потом он увидел это.

За его спиной, в глубине зеркала, стояла фигура. Чёткий человеческий силуэт. Женский. В длинном платье, с распущенными волосами. Она не двигалась. Просто стояла и смотрела на него из того мира, по ту сторону стекла.

Ник резко обернулся, сжимая кулаки, готовый к драке, к бегству, к чему угодно.

Никого.

Пустой вестибюль, мутные пятна цветного света на полу, танцующие пылинки в воздухе. И тишина. Такая плотная, что звон в ушах казался оглушительным.

Он снова повернулся к зеркалу. Фигуры не было. Только его собственное искажённое лицо и бесконечные отражения отражений за спиной.

– Не стоит здесь задерживаться, молодой человек, – раздался голос прямо за его спиной.

Ник вздрогнул так сильно, что едва не потерял равновесие. Сердце подпрыгнуло к горлу и заколотилось с бешеной скоростью. Он обернулся.

Рядом с ним стоял человек. Пожилой, очень пожилой, сгорбленный так, что его спина, казалось, образовывала прямой угол. На нём был старый, засаленный пиджак, надетый поверх больничной пижамы в синюю полоску. Ноги обуты в разношенные тапки с протёртыми задниками. Лицо его было изрезано морщинами, глубокими, как русла высохших рек, кожа имела нездоровый землистый оттенок, а глаза – мутные, с бельмом на одном – смотрели на Ника с болезненной, пугающей осмысленностью. В руке он держал старый керосиновый фонарь со следами копоти на стекле, хотя в вестибюле и без того было достаточно сумрачно для того, кто привык к темноте.

– Я… я ищу кое-кого, – выдавил Ник, сглатывая ком в горле. Голос прозвучал хрипло, чуждо.

– Все здесь кого-то ищут, – старик хрипло усмехнулся, обнажив беззубые дёсны. – Или что-то. А находят только то, что отель позволяет найти. Он здесь хозяин. Я при нём сторожем работаю. Точнее, живу. Последний жилец, так сказать.

– Как вы здесь живёте? – Ник обвёл рукой запустение. – Здание же заброшено, здесь нет ни света, ни воды, ни отопления…

– Заброшено для других, – старик поднял фонарь, освещая пыльные хрустальные подвески на огромной люстре под потолком. Они тускло блеснули, рассыпав по стенам рой призрачных зайчиков, которые заплясали по зеркалам, создавая иллюзию движения, жизни. – А для тех, кто понял, кто принял правила игры, оно всегда открыто. И свет есть. И тепло. И еда. Только оставаться дольше одной ночи я не советую. Никому не советую. Здесь время течёт иначе. То, что снаружи кажется часом, внутри может оказаться годом. И наоборот. А вы, я вижу, надолго?

– Мне нужно найти одну комнату, – Ник полез во внутренний карман куртки, где под подкладкой, прижатый к самому сердцу, лежал дневник Кэтрин Браун. Он бережно достал его, раскрыл на странице с планом, которую изучил уже до дыр, и указал на крестик, нарисованный карандашом дрожащей рукой. – Номер 217. Он должен быть здесь. На третьем этаже, в конце западного крыла.

При упоминании номера старик вздрогнул так, будто Ник ударил его. Его лицо, и без того бледное, приобрело землистый, трупный оттенок. Фонарь в его руке дрогнул, тени заметались по стенам, по зеркалам, по лицу самого старика, превращая его в жуткую, пульсирующую маску.

– Семь-на-дцать, – протянул он, и в его голосе появился страх. Самый настоящий, животный страх, от которого кровь стынет в жилах. – Все ищут эту комнату. Те, кто читал дневники, те, кто видел планы, те, кого привела сюда судьба или глупость. А её нет.

– Как нет? – Ник сжал дневник так, что побелели костяшки пальцев. – Она есть на плане. Я вижу её своими глазами. Вот здесь, – он ткнул пальцем в пожелтевшую бумагу. – Чётко обозначена.

– На плане, может, и есть, – старик покачал головой, и этот жест был полон безнадёжности. – А в реале – нет. Исчезла. Давно, ещё до того, как отель официально закрыли в девяносто пятом. Говорят, тот, кто строил, хозяин здешний, Константин Михайлович, велел замуровать её вместе со всем, что там было. Или с тем, кто там был.

Ник похолодел. Луиза.

– Замуровать? – переспросил он, не веря своим ушам. – Как это – замуровать? Людей?

– А вы думали, он шутит? – старик горько усмехнулся. – Он никогда не шутит. Он коллекционер. А коллекционеры не выбрасывают свои экспонаты. Они их хранят. В специальных условиях. В специальных комнатах. Ходят слухи, что комната эта не исчезла, а просто… сместилась. Что вход в неё есть, но не с этого этажа, не с этого коридора, не из этого времени. И показывается она только тем, кому нужно. Или тем, кого отель сам выбирает. Или тем, кого уже не спасти.

Ник почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с сыростью и промозглостью этого места. Слова старика странным образом перекликались с тем, что он читал в дневнике. Кэтрин писала о зеркалах-дверях, о запертых душах, о том, что Константин хранит свои «экспонаты» в отражениях. Может быть, комната 217 – это и есть то самое место? Место, где стёрта грань между реальностью и зазеркальем?

– Где она была раньше? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. – До того, как её замуровали?

– На втором этаже. В самом конце западного крыла, – старик махнул рукой в сторону широкой лестницы с резными дубовыми перилами, ведущей наверх. – Только сейчас туда не пройти. Лет десять назад, когда отель уже стоял пустой, часть перекрытий рухнула. Будто само здание решило скрыть тайну. Коридор завалило камнями и гнилыми балками. Местные мальчишки пытались лазить, искали сокровища, да только ничего не нашли, кроме пыли да старых газет. А один, говорят, пропал. Так и не нашли. Может, врут, конечно. А может, и нет.

– А вы? – Ник пристально посмотрел на старика, пытаясь разглядеть в его мутных глазах хоть искру правды. – Вы давно здесь? Вы помните тот день, когда комната исчезла? Когда пропали люди?

– Давно, – старик усмехнулся, и в этой усмешке была вековая усталость. – Очень давно. Ещё до того, как он стал «Амбером». Ещё когда это был просто частный дом богатого семейства, разорившегося в войну. Я садовником у прежних хозяев работал. Молодым был, зелёным. Потом, когда всё изменилось, когда пришёл ОН и выкупил это место, меня оставили. За ненадобностью, но оставили. Сказали: «Живи, смотри, помалкивай. Место нужно присматривать». Я и живу. И смотрю. И молчу. Уже шестьдесят лет.

Он замолчал, уставившись куда-то в сторону, в бесконечные отражения зеркал, где, казалось, всё ещё мелькали тени прошлого. Потом перевёл взгляд на Ника, и в его мутных глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

– Я видел её, – сказал он тихо. – Ту, кого вы ищете.

Ник замер. Сердце пропустило удар.

– Видели? – выдохнул он, боясь поверить. – Когда? Где?

– Много лет назад. В самом начале девяностых, когда отель ещё работал, но уже чувствовалось, что дело идёт к концу. Она спускалась по лестнице. Вот по этой самой, – старик указал на широкие ступени, ведущие на второй этаж. – Бледная, худая, глаза огромные, как у затравленного зверя. Волосы длинные, тёмные, растрёпанные. Платье на ней было какое-то странное, не по моде тех лет – длинное, тёмное, с высоким воротником, будто из другого века. Она шла медленно, держась за перила, словно каждый шаг давался ей с трудом. Я окликнул её, спросил, не нужно ли чего, не заблудилась ли она. Она остановилась, обернулась и… улыбнулась.

– Улыбнулась? – эхом повторил Ник.

– Да. Только улыбка у неё была нехорошая. Чужая. Будто не она улыбается, а кто-то другой её лицом. Будто маску надели, а под маской – пустота. И сказала она мне голосом, в котором не было жизни: «Мне ничего не нужно. У меня есть всё. У меня есть вечность. У меня есть он». И пошла дальше. В ту сторону, – старик махнул рукой в темноту коридора, ведущего в глубь здания, туда, где, по словам Кэтрин, находилась комната 217.