Дейна Роув – Дописанная книга (страница 4)

– Садитесь, мистер Хитклиф, – женщина указала на шаткий деревянный стул с резной спинкой, явно антикварный. – Меня зовут Маргарет Эллиот. Я была подругой Кэтрин Браун. Матери Луизы.

Ник сел. Стул жалобно скрипнул под его весом.

– Вы знали её? – спросил он. – Кэтрин?

– Знала ли я её? – Маргарет горько усмехнулась, усаживаясь напротив в такое же старое кресло. – Мы дружили двадцать лет, мистер Хитклиф. С самого университета. Она была самой талантливой женщиной из всех, кого я встречала. И самой несчастной. Константин сломал её. Сломал задолго до того, как убил.

Ник сжал подлокотники стула.

– Откуда вы знаете, что он убил её?

– Я была на том благотворительном вечере. За неделю до её смерти. Я видела, как он смотрел на неё. Как собственник смотрит на вещь, которая перестала ему нравиться. Я предупреждала Кэтрин. Говорила: беги, пока не поздно. Но она не могла. Он держал её. Не цепями – страхом. Страхом за Луизу.

Маргарет замолчала, глядя куда-то в сторону, в темноту за кругом света от лампы. Потом вздохнула и продолжила:

– После её смерти я пыталась говорить с полицией. Меня никто не слушал. У них были документы, подписи, показания «надёжных свидетелей». А у меня были только слова и этот ключ.

Она протянула руку к ящику стола – старинного, с бронзовыми ручками в виде львиных голов, – и достала маленький предмет, завернутый в выцветший шёлковый платок.

– Итан сказал, что вы придёте, – повторила она, разворачивая платок. – Он верил в вас. Говорил: «Этот парень не сломается. Он дойдёт до конца».

На платке лежал ключ. Старый, латунный, тяжёлый, с замысловатой резьбой на головке. Ник взял его в руки – металл был холодным, но в этом холоде чувствовалась не обычная температура, а что-то другое, древнее, почти осязаемое. На головке ключа были выгравированы цифры: 217.

– Тот самый номер, – прошептал Ник.

– Да, – кивнула Маргарет. – Кэтрин оставила его мне за неделю до смерти. Сказала: «Если с Луизой что-то случится, если я не вернусь, отдай это тому, кто будет искать правду. Там всё. Все ответы».

– Почему вы не отдали это полиции? На суде?

Маргарет посмотрела на него с такой горькой усмешкой, что Нику стало не по себе.

– Я пыталась, мистер Хитклиф. О, как я пыталась! Я приходила в участок, показывала ключ, рассказывала про Константина, про отель, про Кэтрин. Знаете, что мне сказали в первый раз? «Миссис Эллиот, вы, наверное, переутомились. Выпейте чаю, отдохните». Во второй раз – «Мы проверили. Никакого Константина Михайловича не существует в природе. Отель продан, дела закрыты, а вы, извините, тратите время полиции». В третий раз меня просто не пустили на порог. Консьерж сказал, что у них приказ не пускать «сумасшедшую старуху».

Она помолчала, поправляя выцветший платок на столе.

– У них были документы, мистер Хитклиф. Настоящие документы, с печатями, с подписями. А у меня был только ключ и слова мёртвой женщины. Кто бы мне поверил?

– Где ячейка? – спросил Ник. – В каком банке?

– Цюрих. «Швайцерше Банкгезельшафт». Номер счёта 217-А. Итан подтвердил. Он работал с Константином, вёл его финансовые дела в восьмидесятых. Он знал.

Ник сжал ключ в кулаке. Металл впивался в ладонь, но он не чувствовал боли. Только холод. Тот самый холод, о котором писала Кэтрин в своём дневнике.

– Дневник, – сказал он. – Луиза говорила о дневнике матери. Где он?

Маргарет снова полезла в ящик. На этот раз она достала не платок, а старую, потрёпанную тетрадь в твёрдом переплёте цвета выцветшей охры. На обложке не было надписи, только маленький рисунок на полях – птица, похожая на ворона, с веткой в клюве, и рядом капля, похожая на янтарь.

– Это не всё, – сказала Маргарет, протягивая дневник. – Там есть ещё кое-что. Между страницами. Посмотрите.

Ник взял дневник. Бумага была шершавой, пожелтевшей по краям, с тёмными пятнами там, где чернила въелись в листы. Он открыл первую страницу и увидел почерк – красивый, чуть старомодный, с завитками над заглавными буквами, который он уже видел в записях, найденных когда-то в квартире Луизы. Материнский почерк.

– Я оставлю вас, – сказала Маргарет, поднимаясь с явным усилием. Её суставы хрустнули. – Читайте. Здесь есть чай в термосе, печенье в коробке. Я буду в соседней комнате, если понадоблюсь. Это займёт время. Дневник длинный.

Она вышла, и Ник остался один.

Зелёный свет лампы падал на пожелтевшие страницы. За стеной тикали часы – мерно, неумолимо. Где-то в глубине магазина скрипнула половица – может быть, Маргарет, а может, просто старое здание вздохнуло во сне.

Ник открыл дневник и начал читать.

Первые страницы были датированы 1968 годом. Кэтрин Браун была тогда молодой девушкой, только начинающей свой путь в литературе. Она писала о своих мечтах, о первых рассказах, напечатанных в студенческой газете, о любви к дочери – маленькой Луизе, которой тогда было всего два года.

«Луиза сегодня впервые сказала "мама", – писала Кэтрин 3 марта 1968 года. – Я расплакалась от счастья. Она такая чудесная, такая светлая. Я напишу для неё книгу. Самую лучшую книгу в мире. Чтобы она знала, как сильно я её люблю».

Ник перелистывал страницы, и годы проходили перед его глазами. 1969, 1970, 1971 – записи становились всё короче, всё деловитее. Кэтрин много работала, пыталась пробиться в большой литературе, рассылала рукописи по издательствам, получала отказы, снова писала. Иногда мелькали заметки о Луизе – как она пошла в школу, как научилась читать, как сочинила свой первый рассказ.

Запись от 12 сентября 1975 года:

«Луиза принесла из школы своё сочинение. "Моя мама – писательница". Я расплакалась снова. Она написала, что я самая лучшая мама на свете и что она тоже хочет стать писательницей, когда вырастет. Боже, как бы я хотела уберечь её от всего этого. От этой вечной борьбы, от этих отказов, от этой боли, которая приходит вместе с каждой написанной строкой. Но если она действительно хочет… я помогу ей. Я всегда буду помогать».

Запись от 3 марта 1979 года:

«Сегодня меня пригласили на обед к одному очень влиятельному человеку. Константин Михайлович – так его зовут. Говорят, меценат, спонсор, коллекционер. Он читал мои рассказы и хочет со мной познакомиться. Странно. Обычно такие люди не интересуются начинающими писателями. Но отказываться глупо. Вдруг это мой шанс?»

Запись от 15 марта 1979 года:

«Он странный. Очень красивый, элегантный, с безупречными манерами. Но от него веет холодом. Не таким, как от обычных людей. Каким-то другим, древним. Он расспрашивал меня о работе, о творчестве, о том, как я нахожу идеи. Я говорила, говорила, говорила… а потом поняла, что сказала слишком много. Он слушал так, будто записывал каждое слово. Будто изучал меня. Я вернулась домой и долго не могла уснуть. Всё думала о его глазах. Они пустые. Абсолютно пустые. Как у статуи».

Запись от 2 апреля 1979 года:

«Он пригласил меня в свой отель. „Амбер“. Место красивое, но жутковатое. Старинный особняк на окраине, окружённый парком. Внутри всё очень дорого, очень стильно, но какое-то… мёртвое. Особенно зеркала. Их там много, огромных, в тяжёлых рамах, и они какие-то неправильные. Я смотрела в одно и увидела не себя, а кого-то другого. Женщину в белом, с распущенными волосами. На секунду. Потом наваждение прошло. Константин сказал, что это игра света и старых стёкол. Наверное, я просто переутомилась».

Дальше записи становились всё тревожнее. Почерк менялся, становился более нервным, торопливым. Кэтрин явно писала урывками, боясь, что её застанут за этим занятием.

Запись от 18 июня 1979 года:

«Я поняла. Боже, я поняла, что он делает. Он не просто коллекционирует людей. Он забирает их суть. Их талант. Их душу. Я видела рисунки одного художника, который жил в отеле. Он показывал мне свои работы – они были гениальны, пронзительны, в них была жизнь. А через месяц он исчез. Просто исчез. Константин сказал, что он уехал, что не выдержал славы, запил, пропал где-то. Но я знаю правду. Он никуда не уехал. Он всё ещё там. В стенах. В зеркалах. Я слышала его ночью. Он плакал. Где-то очень далеко, из-за стены».

Запись от 3 июля 1979 года:

«Я пыталась уехать. Собрала вещи, вызвала такси. Но машина не приехала. Телефон не работал. Я вышла на дорогу пешком – через парк, через лес. Шла час, два. И вышла обратно к отелю. Дорога замкнулась в кольцо. Я поняла – он не отпустит меня. Никогда».

Запись от 7 сентября 1979 года:

«Я боюсь. Боюсь за Луизу. Константин слишком часто спрашивает о ней. Говорит, что она, наверное, унаследовала мой талант. Что хочет с ней познакомиться, когда она вырастет. Спрашивает, какие книги она любит, что пишет, о чём мечтает. Я запретила себе даже думать об этом. Она не должна приближаться к этому человеку. Никогда. Лучше я умру, чем допущу это».

Запись от 12 ноября 1979 года:

«Я пишу это втайне, пока он думает, что я сплю. Он оставил меня в отеле на ночь. Сказал, что хочет показать что-то важное. Показал. Это был… я не могу описать. Это был ад. Зеркала в главном зале – они не просто отражают. Они открываются. Я видела там людей. Тех, кого он забрал. Они стояли там, за стеклом, и смотрели на меня. Молча. С укоризной. Я узнала художника. И ту женщину-поэтессу, что исчезла в прошлом году. И многих других. Они были там. Запертые в отражениях. Я должна бежать. Должна спасти себя и Луизу. Но как? Как, если дороги ведут обратно?»