Дейна Роув – Дописанная книга (страница 3)

Этот день наступил через пятнадцать лет, два месяца и семь дней после того, как за ним захлопнулась дверь камеры впервые.

– Хитклиф! – голос охранника был таким же равнодушным, как и всегда. – На выход. С вещами.

Ник сидел на койке, сжимая в руках пожелтевшую фотографию, которую хранил все эти годы. На ней были они все – Луиза, Лили, Ребекка, Софи, Растриэль, Ник. Смеющиеся, молодые, живые. Последний вечер перед тем, как всё рухнуло.

Он аккуратно спрятал фото во внутренний карман куртки – той самой, в которой его арестовали пятнадцать лет назад и которую ему вернули вместе с остальными вещами. Куртка была старой, выцветшей, но на удивление сохранившейся. Как и он сам.

Шлюзы открывались один за другим. Металлические двери лязгали за спиной, отрезая путь назад. Последняя дверь открылась наружу, и Ник шагнул в лондонское утро.

2005 год встретил его дождём. Мелким, моросящим, тем самым лондонским дождём, который не прекращался, кажется, все пятнадцать лет, что он провёл взаперти. Воздух был сырым, тяжёлым, но таким живым! Он вдыхал его полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются чем-то, чего они были лишены так долго – свободой.

За тюремными воротами его ждал автобус. Старый, красный, двухэтажный, какой-то невероятно яркий после серых тюремных стен. Ник сел наверху, у окна, и смотрел, как проплывает мимо Лондон, изменившийся и неузнаваемый.

Повсюду были телефоны-автоматы, но другие – с кнопками, а не с дисками. Люди говорили по маленьким трубкам, прижатым к уху, и казалось, что они разговаривают сами с собой. На стенах висели афиши концертов групп с незнакомыми названиями – Arctic Monkeys, Franz Ferdinand, Radiohead. Название Radiohead он помнил, они были популярны до его ареста. Остальные были новыми, чужими.

Город изменился. Стал быстрее, ярче, громче. Повсюду мигали рекламные щиты, играла музыка, люди куда-то спешили, не глядя друг на друга. Ник чувствовал себя инопланетянином, заброшенным на чужую планету.

Автобус высадил его на Кентиш-Таун-роуд. Отсюда нужно было идти пешком. К дому Луизы.

Он шёл медленно, впитывая каждую деталь. Автоматические двери супермаркета, которые с шипением открывались перед покупателями, заставили его вздрогнуть и отшатнуться. Парень с ирокезом, проехавший мимо на скейте, обернулся и что-то крикнул, но Ник не разобрал слов. Девушка в короткой юбке и с сигаретой в зубах говорила по телефону, прижатому плечом к уху, и громко смеялась.

Всё было чужим. Всё было незнакомым.

Кроме одного.

Дом Луизы стоял на том же месте.

Он не изменился. Та же облупившаяся штукатурка, те же высокие окна, тот же старый платан во дворе. Только машины у подъезда были другие – современные, блестящие, незнакомых марок. И вывеска на первом этаже: интернет-кафе. Что это такое, Ник не знал, но за стеклом виднелись люди, сидящие перед яркими экранами.

Он подошёл к подъезду, набрал код, который помнил наизусть. 217. Сердце сжалось. Тот же код, что и у всего, что было связано с Константином. Замок щёлкнул, дверь открылась.

Лестница пахла всё той же сыростью, кошками и чужими обедами. Ник поднимался медленно, считая ступеньки. Первый этаж. Второй. Третий.

Дверь квартиры 47 была заперта. На ней висела табличка с незнакомой фамилией. «Стэнхоуп». Чужие люди жили здесь теперь. Чужая жизнь текла за этой дверью.

Ник долго стоял на лестничной клетке, глядя на табличку. Потом достал из кармана связку старых ключей – тех самых, что лежали в вещдоках и которые ему вернули при освобождении. Ключ от этой двери тоже был там.

Он вставил ключ в замок. Провернул. Замок щёлкнул, дверь открылась.

Внутри всё было по-другому. Другие обои, другая мебель, другие запахи. Ник прошёл в комнату, которая когда-то была кухней. Теперь здесь была спальня. Чужая кровать, чужой шкаф, чужие фотографии на стенах.

Он вышел так же тихо, как вошёл. Закрыл дверь, вытер отпечатки пальцев – старые привычки, оставшиеся с тех времён, когда он смотрел детективы по телевизору.

Луизы здесь не было. Но где-то она должна быть. Живая или мёртвая, он должен был узнать.

В кармане у него лежала пожелтевшая бумажка с адресом, который дал ему Итан Блэквуд перед смертью. Адрес букинистического магазина на Черинг-Кросс, где, по словам старика, можно было найти того, кто знает дорогу к правде.

Ник спустился по лестнице и вышел под дождь.

Лондон 2005 года шумел вокруг, равнодушный к его боли, к его надежде, к его пятнадцати годам, вычеркнутым из жизни.

Но Ник больше не был жертвой. Он был охотником.

И он только начинал охоту.

Глава 2

Дневник матери Луизы

Черинг-Кросс встретила Ника запахом старых книг, жареных каштанов и выхлопных газов. Узкая улица, знакомая по прошлой жизни, теперь казалась чужой и одновременно пугающе родной. Те же букинистические развалы под навесами, те же вывески, те же завсегдатаи, роющиеся в ящиках с потрёпанными томами в надежде найти сокровище. Но люди изменились. Вернее, изменилась их одежда, их телефоны, их манера двигаться – быстрее, нервнее, с зажатыми в руках пластиковыми карточками и наушниками в ушах.

Ник шёл медленно, впитывая каждую деталь этого нового для него мира. Девушка в короткой джинсовой куртке говорила по крошечному серебристому телефону, прижимая его плечом к уху, и одновременно листала какой-то глянцевый журнал. Парень в широких штанах и с наушниками-вкладышами проехал на скейте, едва не задев Ника плечом, и даже не извинился. Из открытых дверей кафе доносилась музыка, которую Ник не узнавал – быстрая, электронная, с повторяющимся ритмом, от которой у него начинала болеть голова.

Он чувствовал себя археологом, попавшим в будущее. Каждая мелочь – пластиковые карточки вместо наличных, люди, разговаривающие сами с собой по невидимым наушникам, плоские экраны на стенах, показывающие рекламу, – всё это было чужим и пугающим. Но Ник гнал от себя эти мысли. У него была цель.

Адрес, который дал ему Итан Блэквуд перед смертью, был выжжен в памяти: Черинг-Кросс, 84, вход со двора. «Моррисовы книги. Букинистика и раритеты». Итан говорил, что это место – последний оплот старого Лондона, которое не изменилось за полвека и где можно найти того, кто знает дорогу к правде.

Ник нашёл нужный дом. Обычное серое здание викторианской эпохи, с облупившейся штукатуркой и ржавыми водосточными трубами. На первом этаже – круглосуточный магазинчик, над ним – офисы каких-то компаний. А между антикварной лавкой и кафе, где пахло эспрессо и круассанами, была неприметная деревянная дверь, выкрашенная тёмно-зелёной краской, облупившейся настолько, что сквозь неё проглядывало старое дерево

Табличка гласила: «Моррисовы книги. Букинистика и раритеты. Вход по предварительной договорённости». Под ней висел старый, ещё довоенный звонок с надписью «Press» на потускневшей латунной пластинке.

Ник нажал.

Долго никто не открывал. Он ждал, переминаясь с ноги на ногу под моросящим дождём, и считал про себя секунды. Прошла минута. Две. Пять. Он уже собрался уходить, решив, что ошибся адресом или что Итана Блэквуда кто-то обманул, когда щёлкнул замок и дверь со скрипом приоткрылась.

В проёме появилась женщина. На вид ей можно было дать и шестьдесят, и все семьдесят – возраст скрадывался той особенной статью, которая бывает у людей, проживших долгую, трудную, но достойную жизнь. Седая, с волосами, собранными в аккуратный пучок на затылке, в тёмном шерстяном платье и вязаной кофте, накинутой на плечи. Лицо её было изрезано морщинами, но глаза – большие, серые, с удивительно живым, почти молодым блеском – смотрели на мир с той особенной мудростью, что приходит только после долгих лет, полных потерь и обретений.

– Мистер Хитклиф, – сказала она утвердительно, без тени вопроса. Голос её был низким, чуть хрипловатым, с теми интонациями, которые бывают у людей, привыкших читать вслух. – Я вас ждала. Итан предупредил, что вы придёте. Через пятнадцать лет, но предупредил.

Она посторонилась, пропуская Ника внутрь.

За порогом оказался совсем иной мир. Первое, что поразило Ника, – запах. Тысячи книг, собранных под одной крышей, пахли по-особенному. Это была сложная, многослойная смесь: старая бумага, типографская краска, кожа переплётов, столярный клей, пыль, собиравшаяся десятилетиями, и ещё что-то неуловимое, сладковато-пряное – может быть, ладан, а может, просто время, застывшее в воздухе.

Магазин оказался настоящим лабиринтом. Узкие проходы между стеллажами, уходящими под самый потолок, терялись в полумраке. Книги стояли не только на полках – они громоздились на полу стопками, лежали на подоконниках, занимали каждый свободный сантиметр пространства. Здесь были и старинные фолианты в кожаных переплётах с золотым тиснением, и потрёпанные томики в бумажных обложках, и какие-то брошюры, и альбомы с репродукциями.

Женщина вела Ника молча, и он слышал только собственное дыхание и тихий скрип половиц под ногами. Где-то в глубине магазина тикали напольные часы – медленно, торжественно, словно отсчитывая не минуты, а целые эпохи.

Они остановились в маленькой комнатке в самой глубине магазина, заставленной коробками и стопками книг до самого потолка. Единственное окно выходило в кирпичную стену соседнего здания, и света было так мало, что женщина включила настольную лампу с зелёным абажуром – старую, ещё с лампой накаливания, которая зажужжала и замигала, прежде чем загореться ровным тёплым светом.