Дейна Роув – Дописанная книга (страница 2)

Они были мертвы. А он, единственный выживший, сидел в тюремной камере и ждал суда за их убийство.

Судебный процесс был скорым и жестоким. Газеты окрестили его «Делом об ужине смерти», а Ника – «отравителем из Кентиш-Тауна». Жёлтая пресса смаковала подробности: шесть молодых людей, творческая компания, отравленная пицца, загадочный выживший. Общественность жаждала крови. Улики, собранные полицией, были неопровержимы: отпечатки пальцев Ника по всей квартире, включая коробки с пиццей; его показания, полные противоречий; полное отсутствие хоть какой-либо связи погибших с загадочным «Константином», которого никто, кроме Ника, никогда не видел; показания соседей, слышавших громкую музыку и крики; мотив, который следствие выстроило из смутных намёков на ревность и старые обиды.

Адвокат, которого наняли родители Луизы – пожилая пара, сломленная горем утраты единственной дочери, – разводил руками. Любая попытка упомянуть Константина или «Амбер Отель» встречалась насмешками прокурора и недоумёнными взглядами присяжных. Обвинение предоставило документы, подтверждающие, что отель был продан ещё в 1990 году, а его бывший владелец, некий Константин Михайлович, покинул страну и с тех пор не появлялся. Имя его всплывало в нескольких благотворительных отчётах начала девяностых, но никаких связей с жертвами обнаружено не было.

Самой страшной уликой стал дневник, найденный в квартире Луизы. Тот самый дневник её матери, который Ник читал и который, как он знал, содержал ключ к разгадке. Но прокурор преподнёс его иначе: как доказательство того, что Луиза была психически нестабильна, одержима смертью матери, склонна к паранойе и могла быть лёгкой жертвой для манипулятора. А Ник, по версии обвинения, был тем самым манипулятором, который воспользовался её состоянием и решил избавиться от всей компании, чтобы завладеть наследством.

– Ваша честь, – гремел прокурор, тыча пальцем в сторону скамьи подсудимых, – перед нами хладнокровный, расчётливый убийца! Шесть человек! Шесть жизней! И всё ради чего? Ради денег? Ради мести? Ради больного удовлетворения?

Ник слушал и молчал. Он смотрел на присяжных – обычных людей, которых оторвали от их обычной жизни, чтобы они решили его судьбу, – и видел в их глазах страх и отвращение. Они уже вынесли приговор. Ещё до того, как защита начала своё заключительное слово.

– Виновен, – объявил судья, и это слово, тяжёлое, как надгробная плита, придавило Ника к скамье подсудимых. – К пятнадцати годам лишения свободы.

Удар молотка по столу прозвучал как захлопнувшаяся дверь гроба.

Тюрьма «Уормвуд Скрабс» встретила его серым, беспросветным существованием. Звук захлопывающейся двери камеры был похож на финальный аккорд похоронного марша. Серый, выцветший мир тюрьмы стал его новым домом.

Здесь не было зеркал-ловушек, не было ледяных улыбок Люси, не было мерцающих призраков в коридорах. Здесь была настоящая, грубая, беспощадная реальность, выкованная из бетона, ржавого металла и человеческого отчаяния. Реальность, в которой каждый день был копией предыдущего. Реальность, в которой время измерялось не днями и ночами, а бесконечными, выматывающими душу годами.

Подъём в шесть утра. Завтрак – жидкая овсянка и чай без сахара. Работа в прачечной, где пахло хлоркой и чужим потом. Обед – картофельное пюре с сосисками, которые называли мясом только по привычке. Ужин. Прогулка во дворе, обнесённом колючей проволокой, где небо казалось нарезанным на серые квадраты. Отбой в десять. И снова подъём. И снова. И снова.

Ник существовал в этом круговороте как автомат. Он не заводил друзей, не вступал в тюремные разборки, не искал защиты у авторитетов. Он просто делал то, что говорили, и ждал. Чего – он и сам не знал.

Первые два года были самыми тяжёлыми. Мысли о смерти друзей возвращались каждую ночь, превращая сон в кошмар. Он снова видел их лица, слышал их голоса, чувствовал запах той проклятой пиццы. Он просыпался с криком, и соседи по камере – а их менялось немало за эти годы – колотили по стенам, требуя тишины.

Он пытался писать. Просил у администрации бумагу и карандаш, и ему разрешили. Но строки не складывались. Вместо слов на бумаге появлялись только бессвязные обрывки фраз, имена, даты, вопросы без ответов. Где Луиза? Жива ли она? Где Константин? Почему он позволил Нику сгнить здесь?

На пятом году заключения в его камеру подселили старика.

Заключённый 4731, Итан Блэквуд, шестьдесят восемь лет, осуждён за финансовые махинации на двенадцать лет. Маленький, сухой, сгорбленный, с руками, скрюченными артритом, и глазами, которые смотрели на мир с усталой, всезнающей мудростью. Он был бухгалтером. Лучшим в Лондоне, как он сам утверждал. Работал на такие компании, о которых простые смертные даже не слышали.

– Ты тут из-за женщины? – спросил он Ника на второй день, когда они сидели на своих койках в часы, отведённые для отдыха.

– Из-за шестерых, – ответил Ник, не поднимая глаз.

Старик хмыкнул.

– Шестеро – это серьёзно. Но я не про количество. Я про качество. В твоих глазах есть что-то… не такое, как у остальных убийц. Ты не убийца, парень.

– Откуда тебе знать?

– Я тридцать лет смотрел на цифры, – усмехнулся Итан. – Цифры не врут. В отличие от людей. А по цифрам ты выходишь чистым. Я спрашивал. У меня тут есть связи. Твоё дело пахнет не тобой. Кем-то другим. Кем-то, кто умеет заметать следы.

Ник поднял голову и впервые за долгое время посмотрел на собеседника с интересом.

– А ты, значит, разбираешься в заметании следов?

– Я в них профессионал, – старик улыбнулся беззубым ртом. – Именно поэтому я здесь. Переиграл сам себя. Но других я переигрывал всегда. И некоторых очень влиятельных людей. Например, одного мецената из девяностых. Забыл его имя… Константин, кажется. Работал с ним пару лет. Странный тип. Красивый, как статуя, и холодный, как лёд.

У Ника перехватило дыхание. Он вскочил с койки, подбежал к старику, схватил его за плечи.

– Константин? Константин Михайлович?

– Осторожнее, парень, – Итан поморщился от боли. – Кости старые. Да, кажется, так его звали. Русский, с восточноевропейским акцентом. Платил хорошо. Очень хорошо. Но странный. Очень странный.

– Что ты о нём знаешь? – Ник говорил быстро, задыхаясь от волнения. – Говори всё! Это важно!

Итан смотрел на него долгую минуту, изучая, оценивая, взвешивая. Потом кивнул, принимая решение.

– Ладно, парень. Вижу, это для тебя не просто праздное любопытство. Я расскажу. Но не здесь. Здесь стены имеют уши. Приходи ко мне ночью, когда все уснут. Я расскажу тебе о схемах, о счетах, о подставных фирмах. И о том, где он хранит самое дорогое.

– Что самое дорогое?

– Личные дела, – старик улыбнулся таинственно. – На каждого человека, с которым он работал. С фотографиями, с образцами почерка, с историями болезней и смерти. Он называл это своей коллекцией. Коллекцией отражений. Хранил в банковской ячейке в Швейцарии. Я оформлял аренду.

Ночью, когда тюрьма затихла и только редкие шаги охранников нарушали тишину, Итан Блэквуд рассказал Нику всё.

Говорил он тихо, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в память Ника, как раскалённое тавро. Он рассказывал о схемах отмывания денег через подставные фирмы в офшорах, о счетах в швейцарских банках, оформленных на анонимные компании, о переводах, которые невозможно отследить. Он называл имена, даты, цифры – сухие, бездушные цифры, за которыми стояли сломанные жизни и смерти.

– Тот парень, – шептал Итан, – он был не просто богат. Он был безумен. Но безумен по-своему, системно. Он собирал не деньги. Деньги были просто инструментом. Он собирал людей. Талантливых людей. Художников, писателей, музыкантов. Он высасывал из них душу, а потом выбрасывал. И каждый раз открывал новый счёт, новую компанию, новую легенду. Я думал, я просто бухгалтер. А оказалось – смотритель на кладбище.

– Где эта ячейка? – спросил Ник. – В каком банке?

– Цюрих. «Швайцерше Банкгезельшафт». Номер 217. Он был помешан на этом числе. Всё у него было связано с двести семнадцатым. Номер дома, номер отеля, номер комнаты, номер счёта. Помешанный.

Ник закрыл глаза. 217. Тот самый номер. Комната, которой не существовало. Ключ, который мать Луизы держала в руках. Всё сходилось.

– Ты должен выбраться отсюда, парень, – сказал Итан перед тем, как провалиться в сон. – Должен найти эту ячейку. Там правда. Вся правда, которую он так старательно прятал.

Ник не спал всю ночь. Он лежал на своей койке, смотрел в серый потолок и впервые за пять лет чувствовал не отчаяние, а что-то другое. Надежду. Слабую, призрачную, но настоящую.

Константин не был неуязвим. У него были слабости. У него была коллекция. И где-то в этой коллекции хранилось имя Луизы. Жива ли она? Умерла ли? Он должен был узнать.

Итан Блэквуд умер через полгода. Сердце не выдержало. Но перед смертью он успел передать Нику главное: название банка, номер ячейки, имена подставных фирм и примерные даты транзакций. Всё, что нужно было для того, чтобы начать охоту.

Следующие десять лет Ник жил этой информацией. Он перебирал в голове детали снова и снова, выстраивал планы, рисовал карты. Он не писал писем, не искал адвокатов, не подавал апелляций. Он просто ждал. Ждал дня, когда откроется дверь его камеры и скажут: «Хитклиф, собирайся. Ты свободен».