Дэвид Митчелл – Тысяча осеней Якоба де Зута (страница 25)

Интересно, понравился барышне Аибагаве разрисованный веер?

На крыше дома ван Клефа кошки устроили бурное свидание.

Якоб разглядывает крыши, сплошь усеявшие горный склон. Которая из них – от ее дома?

– Господин Огава, как в Японии делают предложение даме?

Переводчик расшифровывает:

– Господин де Зут хочет «смазать маслом свой артишок»?

Якоб давится сакэ.

Огава встревожен:

– Я делать ошибка в голландском?

– Это капитан Лейси так обогатил ваш словарный запас?

– Он давать урок для я и переводчик Ивасэ, тема «Так разговаривают благородные люди».

Якоб предпочитает не задерживать на этом внимания.

– А когда вы сватались к своей жене – вы спросили разрешения у ее отца? Или подарили ей кольцо? Или цветы? Или?..

Огава вновь наполняет чашки.

– Я увидеть своя жена только в день свадьбы. Накодо устроить женитьба… Как сказать «накодо»? Женщина, кто знает обе семья, кто хотеть жениться…

– Любопытная проныра? Ах, простите: сваха, посредница.

– Смешное слово – «посредница». Посередине между две семьи, ходить ати-коти, туда-сюда. – Огава показывает рукой движение челнока. – Рассказать мой отец все про невеста. Ее отец – богатый, торговать красное дерево в Карацу, три дня пути отсюда. Мы навести справки о семья… Нет ли безумцы, тайные долги и прочее. Отец невеста приехать в Нагасаки, встретиться с Огава из Нагасаки. Торговцы рангом ниже самураев, но… – Ладони Огавы изображают чаши весов. – Имущество Огава надежное, а еще мы ведем торговля через Дэдзима. Отец дает согласие. В день свадьба мы встретиться в храме.

Луна отцепилась от горы Инаса и пускается в плавание по небу.

– А как же, – спрашивает Якоб с навеянной сакэ искренностью, – как же любовь?

– У нас говорить: «Когда муж любить жена, свекровь терять своя лучшая служанка».

– Печальная пословица! Разве сердце не жаждет любви?

– Да, господин де Зут сказать верно: любовь жить в сердце. Любовь как сакэ: ночью радость, но холодным утром – живот болеть и голова. Мужчина должен любить наложница, чтобы когда любовь умирать, он говорить «до свидания», и никто не в обиде. Женитьба – дело другое. Тут не сердце, а головой думать. Чины… Имущество… Род… В Голландии не так?

Якоб вспоминает отца Анны.

– Увы, точно так же.

Падучая звезда вспыхивает и сразу гаснет. Ее жизнь длится одно мгновение.

– Господин Огава, я вас не отвлекаю от встречи с предками?

– Отец сегодня проводит церемонию у нас дома.

В Сосновом уголке громко мычит корова, напуганная фейерверком.

– Сказать откровенно, – произносит Огава, – мои предки по крови не здесь. Я родиться на Сикоку, в княжестве Тоса. Сикоку есть большой остров, там… – Огава показывает на восток. – Отец – низкого ранга вассал даймё Яманоути. Господин даймё дать мне обучение и отправить в Нагасаки, для изучать голландский в доме Огава Мимасаку, строить мостик между Тоса и Дэдзима. Потом старый господин Яманоути умирать. Сын не иметь интерес в голландский учение. И вот я, как у вас говорят, – «на мели»? Потом, десять лет назад, у Огава Мимасаку два сына умирать от холера. Тогда в городе много-много смерть. Потому Огава Мимасаку меня усыновить, чтобы передать фамилию…

– А как же ваши родные отец с матерью – там, на Сикоку?

– Пословица говорить: «Усыновлен – возврат нету». Поэтому я не возвратиться.

– А вы… – Якоб вспоминает свое горе после потери родителей. – Не скучаете по ним?

– Я получить новое имя, новая жизнь, новый отец и мать, новые предки.

«Кажется, японцы обожают упиваться собственными несчастьями, которые сами же себе и причиняют?» – думает Якоб.

– Занятия голландским, – говорит Огава, – большое… утешение. Это правильное слово?

– Да, и вы так бегло разговариваете. – Похвала де Зута непритворна. – Сразу видно, что вы усердно работаете над своими знаниями.

– Изучать язык трудно. Купцы, чиновники, стража не понимать. Они думать: «Я делать моя работа; почему ленивый глупый переводчик не может так?»

– Я, когда только учился, – Якоб вытягивает затекшие ноги, – работал в компании, торгующей лесом. В разных портовых городах – не только в Роттердаме, но и в Лондоне, Париже, Копенгагене и Гётеборге. Я знаю, как сложно освоить незнакомый язык. Только, в отличие от вас, мне в помощь были словари и целое сонмище учителей-французов.

– Ах… – Вздох Огавы исполнен тоски. – Столько разных городов, и вы везде можете побывать…

– В Европе – да, а здесь – ни на шаг за Сухопутные ворота.

– Но господин де Зут может выйти через Морские ворота и вдаль, за океан. А я… Все японцы… – Огава прислушивается, как заговорщически перешептываются Хандзабуро с приятелем. – Пожизненно в тюрьме. Кто задумал уехать – казнь. Кто уехать и вернуться из чужие страны – казнь. Моя самая дорогая мечта – один год в Батавии. Говорить по-голландски… Есть по-голландски, пить, спать по-голландски. Всего один год…

Такие мысли Якобу внове.

– Вы помните, как впервые посетили Дэдзиму?

– Очень хорошо помнить! Раньше еще, как Огава Мимасаку меня усыновить. Однажды учитель сообщить: «Сегодня мы побывать на Дэдзима». Я… – Огава хватается за сердце и изображает на лице священный восторг. – Мы перейти через Голландский мост, и учитель сказать: «Это самый длинный мост на свете, потому что это есть мост между двух миров». Мы пройти в Сухопутные ворота, и я увидеть настоящий великан из сказка! Нос большой, как картошка! На одежде нет завязок, только пуговицы, пуговицы, а волос желтый, как солома! И пахнуть плохо. Еще чудо: я первый раз увидеть куронбо – черные молодцы, кожа как баклажан. Потом чужестранец открыть рот и сказать: «Шффгг-эвинген-флидер-васхен-моргенген!» И это тот голландский, что я так усердно учить? Я только кланяться и кланяться, а учитель дать мне подзатыльник и приказать: «Назови себя, глупый бака!» Тогда я сказать: «Мое имя Содзаэмон дегодзаимасу, хороший погода сегодня, большой спасибо, минеер». Желтый великан смеяться и сказать: «Ксссфффкк схевинген-певинген!» И показать на удивительный белый птица, который ходить как человек и такой высокий, как человек. Учитель сказать: «Это страус». Потом еще чудо – зверь большой как дом, загородить солнце; нёро-нёро, нос, окунать в ведро, и пить, и брызгать водой! Учитель Огава сказать: «Слон», – а я сказать: «Дзо?» – а учитель сказать: «Нет, глупый бака, это слон». Еще мы видеть какаду в клетке, и попугай, который повторять слова, и странный игра с палки и шары на столе со стенами, называть «бильярд». На земле тут и там лежать кровавый плевки – слуги-малайцы жевать бетель и плевать.

Якоб не может сдержать любопытства:

– Откуда на Дэдзиме взялся слон?

– Из Батавия прислать подарок для сёгуна. Но градоправитель отправить письмо в Эдо, что слон есть много пищи. В Эдо посоветоваться и решить: нет, пусть Компания забирать слон обратно. Скоро слон умирать от загадочный болезнь…

На лестнице Дозорной башни простучали быстрые шаги: бежит посланец.

По ответу Хандзабуро понятно, что тот принес дурные вести.

– Надо идти, – говорит Огава. – В дом управляющий Ворстенбос залезть воры.

– Окованный железом сундук унести не смогли, слишком тяжелый. – Унико Ворстенбос обводит рукой комнату, куда набилась толпа слушателей. – Грабители его только сдвинули и проломили заднюю стенку долотом и молотком.

Он отколупывает щепку тикового дерева.

– Через дыру вытащили добычу и удрали. Это не случайные воришки. У них были с собой инструменты. Они точно знали, что ищут. У них были здесь наводчики, да и мастерства хватило вскрыть сундук совершенно бесшумно. И у Сухопутных ворот их не задержали, пропустили без вопросов. Короче говоря… – управляющий гневно смотрит на переводчика Кобаяси, – им помогли.

Комендант Косуги задает вопрос.

– Начальник спрашивать, – переводит Ивасэ, – когда вы видеть чайник в последний раз?

– Сегодня утром. Купидон проверил, не пострадал ли фарфор во время землетрясения.

Комендант с усталым вздохом что-то коротко произносит.

– Комендант говорить, – переводит Ивасэ, – раб видеть чайник последний на Дэдзима.

– Последними его видели воры! – кричит Ворстенбос.

Кобаяси рассудительно склоняет голову к плечу:

– Сколько стоить чайник?

– Тончайшая работа, нефрит с серебряным узором – другого такого и за тысячу кобанов не купишь. Вы сами его видели. Чайник принадлежал последнему китайскому императору из династии Мин – кажется, время его правления называют «Чунчжэнь». Это бесценное произведение древнего искусства, и проклятые воры явно об этом от кого-то узнали.

– Император Чунчжэнь, – замечает Кобаяси, – повесился на дереве софора.

– Вас не ради лекции по истории сюда вызвали, господин переводчик!

– Я искренне надеяться, – поясняет Кобаяси, – что на чайнике нет проклятие.