Дэвид Митчелл – Тысяча осеней Якоба де Зута (страница 26)

– Еще какое проклятие – для тех мерзавцев, что его украли! Владелец чайника – не Унико Ворстенбос, а Объединенная Ост-Индская компания, она и стала жертвой преступления. Вы, господин переводчик, сейчас же отправитесь к градоправителю вместе с комендантом Косуги.

– Городская управа сегодня закрыта. – Кобаяси заламывает руки. – На праздник О-бон.

– Значит, придется ее открыть! – Управляющий стучит по столу тростью.

Выражение на лицах японцев хорошо знакомо Якобу: «Эти невозможные иностранцы!»

– Позвольте сказать, минеер! – подает голос Петер Фишер. – Не потребовать ли вам, чтобы позволили провести обыск японских пакгаузов на Дэдзиме? Возможно, хитрецы намерены переждать, пока шум не затихнет, а потом потихоньку вывезти ваше сокровище.

– Отличная мысль, Фишер! – Управляющий смотрит на Кобаяси. – Передайте коменданту!

Переводчик упрямо клонит голову набок:

– У нас нет такой обычай…

– К черту обычаи! Сейчас я – ваш обычай! А вам, господин хороший… – Ворстенбос тычет пальцем в грудь японца; Якоб готов прозакладывать пачку ассигнаций, что никто и никогда не позволял себе тыкать в Кобаяси. – Вам платят, и щедро платят, чтобы вы защищали наши интересы! Вот и выполняйте свою работу! Какой-нибудь кули, торговец или инспектор, а может быть, даже и переводчик, похитил собственность Компании. Это оскорбление! Задета честь Компании. Чтоб меня черти взяли, я добьюсь обыска и в Гильдии переводчиков! Преступников загонят, как свиней! Они у нас поверещат, голубчики. Де Зут, ступайте, скажите Ари Гроте, пусть сделает побольше кофе. Нам еще долго спать не придется…

VIII. Парадный кабинет в доме управляющего факторией на Дэдзиме

Десять часов утра, 3 сентября 1799 г.

– Письмо сёгуна в ответ на мой ультиматум адресовано мне! – жалуется Ворстенбос. – Почему скрученный в трубку лист бумаги должен сперва, как почетный гость, переночевать в городской управе? Если его доставили вчера вечером, почему не принесли сразу сюда?

«Потому что послание от сёгуна, – думает Якоб, – все равно что папский эдикт и принять его без должных почестей значило бы совершить государственную измену».

Однако вслух секретарь ничего не говорит; в последнее время отношение к нему управляющего стало заметно прохладней. Ничего бросающегося в глаза: тут – одобрительное словечко Петеру Фишеру, там – резкое замечание Якобу. А в целом недавно еще «незаменимый де Зут» опасается, что его нимб слегка потускнел.

Ван Клеф тоже не делает попытки ответить на вопрос управляющего; он давно освоил умение, присущее царедворцам, – отличать риторические вопросы от настоящих. Капитан Лейси откинулся на скрипучем стуле, заведя руки за голову, и тихонечко насвистывает сквозь зубы. С другой стороны стола сидят японцы: переводчики Кобаяси и Ивасэ, а при них двое старших писцов.

– Казначей городской управы, – подает голос Ивасэ, – приносить письмо сёгуна очень скоро.

Унико Ворстенбос, хмурясь, рассматривает золотое кольцо с печаткой у себя на безымянном пальце.

– Что говорил Вильгельм Молчаливый о своем прозвище? – вслух интересуется Лейси.

Все молчат. Громко и торжественно тикают напольные часы. Жара.

– Небо сегодня… – замечает переводчик Кобаяси. – Переменчивое.

– Барометр у меня в каюте обещает шторм, – поддерживает его Лейси.

Кобаяси выражает лицом учтивое недоумение.

– «Шторм» – так моряки называют бурю, – поясняет ван Клеф. – Ураган, тайфун.

– А-а! – догадывается Ивасэ. – «Тайфун»… У нас говорить – тай-фу.

Кобаяси утирает бритый лоб:

– Лету конец.

– Это Дэдзиме придет конец, если сёгун не согласится увеличить квоту на медь. – Управляющий скрещивает руки на груди. – И Дэдзиме, и благополучной карьере переводчиков. Кстати, господин Кобаяси, я правильно понимаю: судя по вашему упорному молчанию насчет украденного чайничка, вы ни на шаг не продвинулись в розыске?

– Следствие движется, – отвечает старший переводчик.

– Со скоростью улитки, – недовольно бурчит Ворстенбос. – Даже если мы все-таки останемся на Дэдзиме, я непременно сообщу генерал-губернатору ван Оверстратену, как здесь наплевательски относятся к собственности Компании.

Тонкий слух Якоба улавливает приближающиеся шаги; уже и ван Клеф их услышал.

Помощник управляющего подходит к окну. Смотрит вниз, на Длинную улицу:

– Ага, наконец-то!

Двое стражников становятся по обе стороны дверей. Первым входит знаменосец; на стяге изображены три листика мальвы – символ сёгуната Токугава. Следом появляется камергер Томинэ, держа на изысканном лакированном подносе высочайшее послание. Все присутствующие кланяются свитку, за исключением Ворстенбоса, а он говорит:

– Ну входите, господин камергер, присаживайтесь и расскажите нам, что пишет из Эдо его высочество. Он решил прикончить этот проклятый островок, чтобы не мучился?

Якоб замечает, как японцы чуть заметно морщатся.

Ивасэ переводит только «прошу садиться» и указывает на стул.

Томинэ смотрит на чужеземную мебель с неприязнью, но выбирать не приходится.

Он ставит поднос перед Кобаяси и церемонно кланяется.

Кобаяси в свою очередь кланяется камергеру, затем футляру со свитком и пододвигает поднос к управляющему.

Ворстенбос берет футляр в форме цилиндра, с тем же знаком трилистника на торце, и пробует открыть. Футляр не открывается. Ворстенбос пытается отвинтить крышку – снова неудача. Он ищет некую хитрую застежку.

– Прошу прощенья, минеер, – шепчет Якоб. – Возможно, он открывается по часовой стрелке.

– Ох, конечно, в этой чертовой стране все шиворот-навыворот…

Из цилиндра выскальзывает пергаментный свиток, туго намотанный на два стержня вишневого дерева.

Унико Ворстенбос раскатывает свиток на столе – вертикально, как принято в Европе.

Якобу хорошо видно текст. Столбцы затейливо нарисованных кистью иероглифов-кандзи местами кажутся знакомыми: занятия голландским с Огавой Удзаэмоном производят и обратное действие, и в тетради Якоба накопилось уже почти пять сотен значков. Подпольный студент различает здесь – «дать», там – «Эдо», в следующем столбце – «десять»…

– Само собой, – вздыхает Ворстенбос, – при дворе сёгуна никто не пишет по-голландски. Вы, чудо-переводчики, подсобите, будьте так любезны!

Часы отсчитывают минуту… две… три…

Взгляд Кобаяси бегает по столбцам свитка.

«Он тянет время, – думает Якоб. – Не такой уж трудный текст и совсем не длинный».

Переводчик читает с торжественным и важным видом, то и дело глубокомысленно кивая.

Где-то в глубине дома слуги занимаются своей работой.

Ворстенбос не показывает нетерпения – не хочет доставить Кобаяси такого удовольствия.

Кобаяси загадочно перхает, наконец открывает рот…

– Я перечитать еще раз, чтобы наверняка без ошибка.

«Если бы взгляды могли убивать, – думает Якоб, наблюдая за Ворстенбосом, – Кобаяси уже корчился бы в предсмертной агонии».

Проходит минута. Ворстенбос велит рабу Филандеру принести воды.

Якоб через стол вглядывается в послание сёгуна.

Проходят две минуты. Филандер возвращается с кувшином.

Кобаяси оборачивается к своему коллеге:

– Как сказать по-голландски родзю?

Ивасэ надолго задумывается и наконец отвечает длинной фразой, в которой можно разобрать слова «премьер-министр».

– Тогда, – объявляет Кобаяси, – я готов переводить.

Якоб окунает в чернильницу остро заточенное перо.

– В послании говорить: «Премьер-министр сёгуна передать самые сердечнейшие пожелания генерал-губернатор ван Оверстратен и главный голландец на Дэдзима Ворстенбос. Премьер-министр просить… – переводчик пристально смотрит в свиток, – одна тысяча веер из лучший павлиний перья. Чтобы голландский корабль доставить заказ, когда возвращаться в Батавия, и тогда павлиний веер прибыть через год, к следующий торговый сезон».

Перо Якоба скрипит, выводя краткое содержание сказанного.

Капитан Лейси громко рыгает.