Дэвид Митчелл – Тысяча осеней Якоба де Зута (страница 24)

Студиозусы покидают больницу. Якоб так и предполагал, что лекцию сократят, поскольку Маринуса вызвали к пациенту. Барышня Аибагава идет позади всех, прикрываясь зонтиком. Якоб отступает вглубь Костяного переулка, будто бы направляясь к пакгаузу Лели.

«Я всего лишь, – уверяет он сам себя, – возвращаю потерянную вещь владелице».

Четверо молодых людей, двое стражников и акушерка сворачивают в Короткую улицу.

Якоб трусит; вновь набирается храбрости и следует за ними.

– Прошу прощенья!

Свита оборачивается. На миг он встречается взглядами с барышней Аибагавой.

Старший студент, Мурамото, делает пару шагов назад, чтобы поздороваться:

– Домбужецу-сан!

Якоб снимает бамбуковую шляпу:

– Снова жаркий день, господин Мурамото.

Японец доволен, что Якоб запомнил его имя. Прочие студенты тоже кланяются.

– Жарко, жарко, – соглашаются они хором. – Жарко!

Якоб кланяется акушерке:

– Добрый день, барышня Аибагава.

– Как поживать, – ее глаза искрятся весельем, – печень господин Домбуржец?

– Спасибо, сегодня гораздо лучше. – Он едва не поперхнулся. – Большое спасибо.

– Ах, – с деланой серьезностью говорит Икэмацу, – а как ваша ин-тус-су-сцеп-ция?

– Доктор Маринус излечил ее как по волшебству. Что вы сегодня изучали?

– Тя-хоту-ка, – отвечает Кадзиваки. – Когда кашлять кровь из легких.

Со стороны Сухопутных ворот приближается инспектор: кто-то из стражников наябедничал.

– Прошу прощенья, господин, – произносит Мурамото. – Он сказать: мы должны уходить.

– Да-да, не буду вас задерживать. Я только хотел вернуть вот это… – Он достает из кармана веер. – Барышня Аибагава сегодня в больнице забыла.

В ее глазах мелькает испуг: «Что вы делаете?»

Храбрость Якоба испаряется.

– Вы забыли веер в больнице у доктора Маринуса.

Подходит инспектор и, мрачно глядя исподлобья, что-то говорит Мурамото.

Мурамото переводит:

– Инспектор желает знать, что есть это, господин Домбужецу.

– Скажите ему… – Все это – ужасная ошибка. – Барышня Аибагава забыла веер.

Инспектор, недовольно рявкнув, протягивает руку за веером, точно учитель – за ученической тетрадкой.

– Он говорить: «Показать пожалуста», господин Домбужецу, – объясняет Икэмацу. – Проверить.

«Если я подчинюсь приказу, – соображает Якоб, – вся Дэдзима и весь Нагасаки узнают, что я нарисовал ее портрет, разрезал на полоски и наклеил на планки веера». Всего лишь дружеский знак уважения, но его могут неправильно истолковать. Даже целый скандал устроить.

Пальцы инспектора трудятся над тугой застежкой веера.

Якоб, заранее краснея, молится: хоть бы обошлось.

Барышня Аибагава что-то тихо говорит инспектору.

Инспектор смотрит на нее. Угрюмое лицо чуть-чуть смягчается…

…Насмешливо фыркнув, инспектор отдает ей веер. Она слегка кланяется в ответ.

Якоб переводит дух, сознавая, что спасся чудом.

Блистающая огнями ночь охрипла от шумного веселья – на берегу и на Дэдзиме, чтобы и памяти не осталось об утреннем землетрясении. На главных улицах Нагасаки развешаны бумажные фонарики. Спонтанно сложившиеся компании пьянствуют в доме коменданта Косуги, у ван Клефа, в Гильдии переводчиков и даже в караулке у Сухопутных ворот. Якоб и Огава Удзаэмон встретились на Дозорной башне. Огава привел с собой инспектора, чтобы не обвинили, будто он якшается с чужестранцами, но тот был уже пьян и, добавив еще одну фляжку сакэ, немедленно захрапел. Чуть ниже, на лесенке, сидят Хандзабуро и очередной затюканный переводчик Ауэханда. «Я излечился от герпеса», – хвастался Ауэханд на вечернем сборе.

Отяжелевшая Луна села на мель на горе Инаса. Якоб радуется прохладному ветерку, и не важно, что ветер несет гарью и cточными водами.

– Что это за скопление огоньков? – спрашивает Якоб. – Там, на склоне над городом?

– Там тоже празднуют О-бон… Как назвать? Такое место, где хоронить много покойник.

– Кладбище? Неужели вы празднуете на кладбищах?

Якоб представляет себе гавот на домбуржском кладбище и еле сдерживает смех.

– Кладбище – ворота мертвых, – говорит Огава. – Хорошее место, чтобы призвать души в мир живых. Завтра вечером в море плыть огненные лодочки, провожать души домой.

На «Шенандоа» дежурный офицер бьет четыре склянки.

– И вы правда верите, – удивляется Якоб, – что души путешествуют таким образом?

– Господин де Зут не верить в то, что ему рассказать в детстве?

«Но моя-то вера – истинная, – с жалостью думает Якоб, – а ваша – идолопоклонничество».

У Сухопутных ворот офицер грубо отчитывает рядового.

«Я служащий Компании, – напоминает себе Якоб, – а не миссионер».

– Давайте лучше… – Огава достает из рукава фарфоровую бутылочку.

У Якоба уже шумит в голове.

– Сколько у вас их еще припрятано?

– Я не на дежурстве… – Огава подливает в чашки. – Поэтому выпьем за вашу выгодную сделку.

Якоба греет мысль о деньгах. Греет и сакэ, бегущее по пищеводу.

– Хоть кто-нибудь в Нагасаки еще не знает, сколько я выручил за ртуть?

На том берегу залива, в китайской фактории, взрываются фейерверки.

– Есть один монах, в пещере на самая-самая очень высокая гора. – Огава тычет пальцем вверх. – Он еще не слышал. Но если говорить серьезно. Цена расти, это хорошо, но продайте последний ртуть господин настоятель Эномото, не другой человек. Пожалуста! Он опасный враг.

– Ари Гроте тоже с большой опаской относится к его милости.

Ветер приносит запах китайского пороха.

– Господин Гроте очень мудрый. Владения настоятеля невелики, но он… – Огава колеблется. – У него много власть. Есть храм в Кёга, дом здесь, в Нагасаки, дом в Мияко. В Эдо он гость Мацудайра Саданобу. Саданобу-сама – большая власть… Как у вас называть, «создатель королей»? Близкий друг, такой как Эномото, тоже большая власть. Нехороший враг. Не забывать, пожалуста.

– Конечно, будучи голландцем, – Якоб делает глоток, – я защищен от всяких «нехороших врагов».

Огава молчит, и голландец уже не так уверен.

Вдоль береговой линии, до самого устья залива, мигают огоньки.