Дэвид Геммел – Македонский Лев (страница 197)

Далеко внизу ее поджидали острые камни, и крики ее эхом разнеслись над деревушкой.

Гефестион, перегнувшись через парапет, наблюдал, как падала Аида - тело по спирали летело вниз, вопли женщины уносил ветер. Она показалась македонцу огромной воронихой, в черных одеждах, развевающихся подобно сломанным крыльям. Он смотрел, как она ударилась о камни, услышал, как оборвался крик, затем увидел, как стая чаек закружила над ней, и их белые фигуры постепенно покрыли собой ее черные одежды.

Отступив, он глубоко вздохнул. Никогда раньше он не убивал женщину, однако не чувствовал угрызений совести. Ее зло было почти осязаемо, и он внутренне содрогнулся, когда прикоснулся к ней.

Он сказал ей правду, по крайней мере, отчасти. Александр признался, что опасается ее и хотел бы, чтобы она умерла - но позже, уже чужим, холодным голосом, приказал доставить ее ко двору. На протяжении двух лет после кровавой бойни при Иссе Александр часто говорил о своих страхах, о темной силе, глодавшей его душу изнутри. Гефестион знал больше тайн своего Царя, чем кто-либо другой, - даже Парменион, который командовал второй Македонской армией и редко виделся с Александром.

Александр доверялся именно Гефестиону, и именно Гефестион мог знать, в какой момент Темный Бог близок к своему носителю. В такие моменты голос Царя становится холодным, глаза - отстраненными. А затем он успокаивался...

Как в ту ночь в захваченном городе Персеполь, когда он повел пьяную ораву факелоносцев, чтобы уничтожить одно из величайших чудес света, великолепно вырезанный из дерева храм Ахура Мазды, в котором хранились работы пророка Зороастра. Гефестион стоял в стороне, пораженный, когда Александр обливал маслом деревянные дощечки, на которых были золотой клинописью записаны слова пророка.

Двадцать тысяч табличек, наиболее сокровенное достояние персидского народа, было уничтожено в ночь бесчинств, пляшущее пламя охватывало деревянные изразцы, веками хранимые под солнцем Персии.

На следующее утро Александр ничего этого не помнил.

Потом была Ночь Копья.

Когда поздней ночью пир в царском шатре подходил к концу, кавалерийский военачальник, Клейтус, спросил Царя, почему тот переоделся в персидские одежды и настаивает на персидском обычае, чтобы его подданные простирались перед ним ниц, целуя землю у него под ногами.

Александр был раздражен этим вопросом, ибо при том присутствовало несколько персов, а Гефестион знал, что, хоть Царь и не любил этого обычая, он старался вести себя как Персидский монарх, чтя их традиции. Но он никогда не требовал от своих македонских офицеров - или от кого-либо из греков - простираться перед ним ниц.

Клейтус был пьян и расстроен тем, что его попросили сесть подальше от места одесную Царя, которое занял персидский военачальник.

Гефестион пытался оттащить Клейтуса подальше от стола, предлагая ему вернуться в свой шатер и проспаться, но старый кавалерист оттолкнул его и заковылял к Царю, крича: "Я служил твоему отцу, зарвавшийся ты щенок, и мне никогда не надо было целовать ему ноги. Будь я проклят, если стану целовать твои!"

Гефестион заметил, как напрягся Александр, и в болезненном ужасе увидел, как глаза у него побелели. Никогда прежде это преображение не происходило на людях, и он подскочил к Царю, отчаянно пытаясь увести его с глаз пирующих. Но было уже слишком поздно. Александр отступил, выхватил копье у стражника и вонзил железное острие Клейтусу в живот. Кровь тут же потекла изо рта старого военачальника, и он упал, а копье вырвалось из его раны. Несколько мгновений сраженный с криками корчился на полу. Затем, с хриплым, прерывистым воплем, умер.

Последовало недоуменное молчание.

Александр моргнул и покачнулся, когда к нему подошел Гефестион и взял его за руку. "Что я натворил?" - вопрошал Александр. - "Милостивый Зевс!" Развернув копье на себя, он попытался наскочить на острие, но Гефестион вырвал у него оружие. Два стражника пришли на помощь, и плачущего Царя вывели из шатра.

На следующий день, посыпав волосы пеплом, Александр возглавил похоронную процессию, идя за телом Клейтуса. Вместо того, чтобы последовать македонскому обычаю и сжечь тело, а кости поместить в церемониальную золотую урну, он велел египетским бальзамировщикам подготовить тело, дабы поместить его в хрустальный гроб и выставить в специально выстроенной усыпальнице из мрамора.

Горе Царя видели все, и солдаты, обожавшие Александра, быстро простили его. Но его офицеры, видевшие, как он убил их верного собрата, молчали, и Гефестион понимал их мысли. Кто будет следующим?

Бальзамирование Клейтуса было воспоминанием, которое Гефестион не забудет никогда.

Тощий египтянин подошел к телу, держа в руках коробочку из кедрового дерева, из которой он достал длинную, тонкую спицу, опустился на колено и воткнул острие в нос трупа.

"Что он делает?" - спросил Гефестион у Царя.

Ответ Александра был отстраненным, его голос - холоден и далек. "Он должен выпустить содержимое черепа, дабы предотвратить разложение. Чтобы лицо оставалось нетронутым, он введет спицу в ноздрю, зацепит мозг и вытащит его."

"Я не желаю знать об этом ничего больше," - процедил Гефестион, отворачиваясь и выходя из комнаты.

Позже он заставил Александра пообещать, что если он, Гефестион, погибнет в бою, то пусть его похоронят по македонским обычаям.

Чайки наконец разлетелись от разбитого тела на скалах внизу, и Гефестион отступил от парапета и направился из замка на вершине горы вниз по длинной винтовой дороге к малому заливу. Капитан триремы - невысокий, коренастый родосец по имени Каллис - встретил его на берегу.

- Долго она будет собираться? - спросил тот. - Ветер меняется, и нам надо выйти под парусом уже через час.

- Она не отправится с нами, капитан. К сожалению, Госпожа Аида умерла.

- Какое бессмысленное плавание, - сказал Каллис, выругавшись. - Ну да ладно, команда хоть успокоится. Ни один моряк не любит, чтобы баба была на борту. А еще говорят, она была ведьмой, которая провидела будущее.

- Не думаю, что это было правдой, - проговорил Гефестион.

На закате трирема уже шла на восток по проторенному торговому пути на Кипр, мощный ветер надувал большой парус, весла были убраны, и гребцы отдыхали на скамьях на всех трех палубах. Гефестион сидел на обшитом бархатом стуле на корме, его глаза осматривали землю, медленно проплывающую мимо них.

Сначала Кария, потом Ликия, когда-то самостоятельные земли, а сейчас - небольшие форпосты Империи Александра.

Ему вдруг вспомнились вынужденные бесплодные походы с Парменионом четыре года назад, когда македонские передовые соединения старались избегать больших стычек с войсками персов. Как же прав оказался Спартанец. Если бы он дал персам бой и победил, Дарий несомненно собрал бы еще большее войско, и Александр по прибытии в Азию обнаружил бы, что ему противостоит несокрушимый враг. Земли Персидской Империи были намного обширнее, чем Гефестион мог вообразить, а народу в ней было больше, чем песчинок на пляже, который сейчас был к северу от него.

Даже теперь, после шести лет войны и завоевания Александром Персидского престола, впереди ждало немало битв - с согдианцами на севере, с индийцами на востоке и со скифскими племенами за Каспийским морем.

Парменион повел вторую Македонскую армию на восток, выиграл два сражения против численно превосходящего противника. Гефестион улыбнулся. Даже подходя к семидесяти годам, Спартанец оставался могучим полководцем. Он пережил двоих из своих сыновей: Гектор погиб в Битве при Иссе три года назад, а Никки был убит при Арбелах, сражаясь рядом с Царем.

Остался один Филота.

- О чем задумался? - спросил Каллис, положа свои огромные руки на кормило.

Гефестион поднял взгляд. - Земли осматривал. Отсюда они выглядят такими мирными.

- Ага, - согласился моряк. - Весь мир с моря кажется лучше. Думаю, что царство Посейдона делает нас скромнее. Оно такое бескрайнее и могучее, что все наши устремления становятся незначительны рядом с ним. Это подчеркивает пределы наших возможностей.

- Считаешь, у человеческих возможностей есть пределы? Александр был бы не согласен.

Каллис усмехнулся. - А сможет Александр создать розу или облако? Сумеет он обуздать ярость моря? Нет. Мы живем совсем недолго, копошимся там и тут, а потом уходим. А море остается: сильное, прекрасное, вечное.

- Так что, все моряки - философы? - спросил Гефестион.

Капитан громко рассмеялся. - Да, мы философствуем, когда кругом открытое море. А на земле мы шатаемся, как паршивые псы, и до уссачки напиваемся красным вином. В какой войне будешь сражаться, когда вернешься?

Гефестион пожал плечами. - Куда Царь пошлет, там и буду.

- Что он будет делать, когда враги у него закончатся?

- А у человека когда-нибудь кончаются враги? 

Сузы, Персия, 330-й г. до Н. Э.

Настал тот момент, о котором он думал уже давно, и Филота почувствовал внезапный холодок в сердце. Всё это время его отец был прав. У него пересохло во рту, однако он не притронулся к вину, стоящему перед ним. Сегодня ему нужна была ясная голова.

Александр продолжал свою речь, офицеры собрались вокруг него в тронном зале в Сузах. Сто человек, воинов, сильных и отважных, но и они не поднимали глаз от мраморного пола, не горя желанием смотреть в подведенные глаза Царя.