Дэвид Геммел – Македонский Лев (страница 176)

Толпа затихла, когда к принцу вышел военачальник. Каждый знал, что чемпиона должен был награждать Царь, и сконфуженный гомон начался на местах. Александр поднял ногу и соскочил со спины Буцефала, склонив голову для лаврового венца. Когда убор был возложен на его голову, он широко ухмыльнулся и помахал толпе, вызвав новую овацию.

С той же улыбкой он прошептал Пармениону: - Что происходит с моим отцом? Я чем-нибудь рассердил его?

- После поговорим, - ответил Парменион.

- Я приду к тебе домой.

- Нет, это будет неразумно. У Мотака есть небольшой домик в западном квартале, возле Храма Исцеления. Будь с торца Храма в полночь. Там и увидимся. Удостоверься, что за тобой не будут следить.

Всё еще улыбаясь, Александр ухватился за гриву Буцефала и вскочил к нему на спину. Парменион вернулся на трибуну и, когда преодолевал ступени, перехватил взгляд Аттала, который смотрел, как принц подъезжает к выходным воротам.

Годы не были милосердны к мечнику. Его волосы стали белыми и редкими, лицо - тощим и скелетоподобным, с глубокими морщинами вдоль щек, кожа на шее обвисла и сморщилась складками. А ведь ему едва исполнилось шестьдесят. Аттал увидел, что Парменион смотрит на него, и улыбнулся. Спартанец кивнул в ответ, затем занял свое место рядом с Царем, как раз когда пришел черед кулачных боев.

Парменион подождал еще час, потом попросил у Царя разрешения удалиться и покинул помост, направившись к огромным шатрам, расставленным снаружи стадиона, в которых подавали еду и напитки. Всё было задаром, и множество городской бедноты скапливались там, напиваясь вдрабадан. Спартанец тихо прошел через толпу к Командирскому Шатру.

Он увидел Филоту, который беседовал с юным Птолемеем и трезвым Кратерусом. Юноши заметили его, и Филота отошел от них.

- Неплохо я пробежал, - сказал Фило. - Ты видел меня?

- Да. Твое распределение времени было безошибочно.

- Был ли я так же быстр, как ты в лучшие годы?

- Я бы даже сказал, что ты быстрее, - признал Парменион. - У меня никогда не получалось так ускоряться к финишу. Я на миг подумал, что спартанец обгонит тебя, но ты его сделал на последнем повороте.

Мгновение Фило стоял, казалось, ошеломленный похвалой, но потом его лицо смягчилось. - Спасибо, Отец. Я... благодарю тебя. Выпьешь с нами?

- Нет, я устал. Пожалуй, отправлюсь домой.

Разочарование молодого человека было заметно, но оно мгновенно сменилось защищенным, циничным выражением, которое Парменион знал очень хорошо. - О да, конечно, - сказал Фило. - Мне следовало заранее знать ответ, прежде чем попросить провести время со мной. Непросто победить привычки, выработанные за всю жизнь. - И он отвернулся, возвращаясь к своим собеседникам.

Парменион тихо выругался и пошел восвояси. Ему надо было остаться, и чувство вины посетило его. Филота был прав: у него никогда не хватало времени на мальчика, как и на других сыновей, кроме одного. Александра.

На задах Командирского Шатра было ограждение, где стояли стреноженные лошади. Слуга подвел к нему его жеребца, и он медленно поехал по улицам в свой городской дом. Федра должна была отсутствовать до завтра, и это давало ему по крайней мере несколько часов относительного покоя.

Он нашел Мотака в маленьком кабинете с задней стороны дома. Старый фивянин корпел над донесениями из Азии, и всюду были бумаги и свитки, в беспорядке разбросанные на широком столе.

- Что-нибудь новое? - спросил Парменион, снимая парадный шлем и осторожно кладя его на скамейку у входа.

- Нового? Да тут всё новое,- ответил Мотак. - И в то же время всё старо, как Зевсовы яйца. Предательство, двойная игра, компромиссы. Новые имена, древнее зло. Но могу сказать, что мне по нраву дипломатия. - Он поднял один свиток и усмехнулся. - Здесь у меня письмо от человека по имени Дупий, заверяющего меня, что он - ярый сторонник Филиппа. По его заверениям, мы можем положиться на теплый прием в Тире, если Персидская армия обойдет "отважных македонян".

- Звучит многообещающе, - сказал Парменион.

- Действительно, и все же у меня есть донесение от другого источника, что Дупию платят персы.

- Еще лучше. Мы сможем использовать его, чтобы скармливать Дарию ложные сведения.

- Да. Жизнь поразительно сложна. Я вспоминаю скучные былые дни, когда всё решала лишь сила человека с мечом и справедливость его убеждений.

- Нет, ты не прав, - сказал ему Парменион. - Это только так кажется. Прошлое всегда видится в красочных тонах. Оттенки серого со временем стираются. На самом деле так было всегда. Если пройдешь отсюда до Казарм Гвардии и поговоришь с серьезными юношами, они станут говорить тебе о справедливости своих убеждений и похваляться силой своей руки с мечом. Их глаза будут светиться гордостью. Это одинаково для всех молодых людей.

Мотак вздохнул. - Да знаю я. Просто попытался быть беззаботным. А с тобой что?

Парменион пожал плечами. - Всё идет печально, Мотак. Думаю, Филипп собирается убить Александра.

- Что? Поверить не могу!

- Он сказал мне вчера, что не намерен брать с собой принца в Персидский поход. Он останется в Македонии. А что это подразумевает?

Старый фивянин провел ладонью по лысой макушке, массируя кожу головы. - Филипп слишком осторожен, чтобы оставлять врага у себя за спиной - но убивать собственного сына? Ты уверен?

- Уверен.

- Что будешь делать?

- Понятия не имею. Сегодня встречусь с принцем; посоветую ему покинуть Пеллу.

- Что же такое с Филиппом? - спросил Мотак. - Парень его обожает, это не подлежит сомнению. Ты ведь знаешь, сколько шпионов пишут мне доклады, но ни в одном не было и подозрения на то, что Александр предаст отца.

- К сожалению, этого нельзя сказать о его сподвижниках, - заметил Парменион. - Я видел доклады, где изложены речи Фило и Неарха, Птолемея и Кассандра. Юноши боготворят Александра. А еще есть Павсаний - нелицеприятное дело.

- Он сам навлек это на себя, - проворчал Мотак. - Павсаний - глупец. Филиппу всегда нравилось внимание молодых людей, но ни один из них долго в фаворе не находился. Этот парень был чересчур настойчив.

- Может, и так, - согласился Парменион, - но он остается высокородным македонянином, и его наказание было жестоким и необдуманным.

Мотак не ответил. Разве мог он спорить? Павсаний был удостоен привязанности Царя и, поскольку фаворит стал враждовать с Атталом - сделал его мишенью для издевок и насмешек. Аттал дождался, пока юноша перестанет быть в фаворе, и приказал солдатам из своей личной охраны выпороть и унизить Павсания.

Оскорбление было несмываемым, ибо знатного юношу оставили голым и связанным на прилавке на торговой площади. Инцидент имел большие отголоски. Юноши, которые поддерживали Александра, все были дружны с Павсанием и увидели в надругательстве над ним несправедливость. Старшая знать при дворе приветствовала это унижение, видя в нем своевременный и действенный урок для молодежи, которую они считали брехливыми хвастунами.

Также было известно, что Павсаний был близким другом Александра. Вскоре после пережитого испытания, знатный юноша явился к принцу, взыскуя справедливости против Аттала; Александр зачитал его жалобу Царю перед всем двором, но Филипп отклонил ее, назвав случившееся "шалостью", которую следует забыть.

Но в последующие месяцы мало кто забыл это, ибо это усилило напряжение, из-за которого звезда Аттала взошла при Македонском дворе, и многие теперь ходили осторожно, или просто были вежливы в компании бывшего наемного убийцы.

- Может, это и было жестоко, - молвил Мотак наконец, - но тебе нет смысла беспокоиться. Тебя Аттал больше не опасается. Ты не в списке его врагов - и пусть лучше всё так и остается. Ты, может, и лучший военачальник Македонии, Парменион, однако Аттал сейчас могущественнее, чем когда-либо. Вражда между вами приведет к твоей смерти.

- Мы не станем врагами, - сказал Парменион, - до тех пор, пока он не замыслит причинить вред Александру.

- Если и замыслит, то это будет по приказанию Царя, - предупредил Мотак шепотом.

- Знаю, - ответил Спартанец. 

Храм в Малой Азии

Храмовая земля заросла; большинство роз были уже давно мертвы, либо опутанные широколистным плющом, либо закрытые от солнечного света нависшими ветками множества деревьев. Трава росла между обомшелых камней, ибо природа брала свое, заполняя тропинки и делая каждый шаг опасным.

Фонтаны не били струей, вода застоялась. Но Дераю это не заботило. У нее уже не было сил гулять по саду, и она редко покидала свою комнату за алтарем. У нее осталось только двое слуг, обе - женщины, которых она исцелила много лет назад, когда ее силы еще не угасли.

Больше не было потрепанных палаток за Храмом, переполненных увечными, недужными и раненными. Теперь никому не нужны были пропуска, чтобы увидеть Целительницу.

Она еще могла лечить неглубокие порезы, небольшое заражение по-прежнему могло исчезнуть от ее прикосновения. Но она больше не могла ни вернуть зрение слепым, ни избавить от злокачественных опухолей легкие или внутренности умирающих.

Теперь она сама страдала, конечности ныли от артрических болей, суставы распухли. Когда она медленно передвигалась, опираясь на две палочки, то могла дойти только до входа в Храм и там сидеть на скамейке под лучами полуденного солнца. Но ей нужна была помощь, чтобы вернуться в комнату, когда закат и холодный вечерний ветер студил ее конечности.