Дэвид Геммел – Македонский Лев (страница 175)
Как ты мог пойти на такое против меня, Александр? Я любил тебя. Я был готов рискнуть всем ради тебя.
Поначалу Филипп не обращал внимания на доносы, которые Аттал доводил до его сведения - льстивые высказывания Александровых Доверенных, критические замечания о Царе и его военачальниках. Но с течением месяцев Филипп всё больше и больше убеждался в том, что Александр не успокоится, пока сам не взойдет на престол.
Трибаллийская кампания хорошо это показала. Или он думает, что я дурак? О да, он разбил врагов, заставив их платить выкуп. Но для кого он его запросил? Не для Филиппа. Не для Македонии. Нет, для Александра.
Высокомерный щенок! Конечно, ты разбил трибаллов, потому что у тебя была моя армия. Моя армия!
Но моя ли она? Как они чествовали золотого принца при Херонее, пронося его на плечах вокруг лагеря. И после Трибаллийской победы, когда он дал каждому воину по десять золотых, они приветствовали его, как приветствуют царей, стуча мечами о щиты.
По-прежнему ли это моя армия?
Конечно, моя, ведь у меня есть Парменион. Да, Спартанец всегда будет верен мне.
Филипп улыбнулся и лег обратно, положив голову на мягкую, обшитую атласом подушку. Македонский Лев со мной, подумал он, и вновь погрузился в сон.
Баня была задумана и выстроена Филиппом только из самого лучшего мрамора. Понадобилось шестеро рабов и целый час на то, чтобы наполнить ее горячей, ароматизированной водой, и дюжина человек могла сидеть на мокрых сиденьях или плавать в бассейне посередине. Царь построил ее после второй Фракийской кампании, когда его правая нога была сломана и кости плохо срослись, оставив его с сильной хромотой и постоянными болями. И только в теплой воде его конечность получала некий пульсирующий покой, так что Филипп взял манеру устраивать совет в бане, в окружении своих офицеров.
Сегодня на совете были лишь сам Филипп и еще два человека, сидевшие рядом, пока рабы подливали кипятка, поддерживая высокую температуру воды. Алые цветы были высыпаны на поверхность, их аромат был силен, и Парменион ощутил, как напряжение и усталость от долгой езды верхом уходят прочь.
- Значит, он отбыл, - проговорил Царь. - Я буду скучать по нему.
- Он передавал тебе слова благодарности и уважения, мой повелитель.
Филипп ухмыльнулся. - Помнишь, как он грозился превратить меня в ящерку?
- Да. Ты снисходительно отнесся к этому, насколько я помню.
- Прекрасные дни, Парменион. Дни силы. Я тоскую по ним.
Спартанец посмотрел на Царя. В облике Филиппа уже появлялись признаки старения - его черные волосы и борода подернулись серебром, мешки складывались под глазами. Но его ухмылка была по-прежнему заразительной, а сила - грозной.
- Мы наладили связи с городами Азии? - спросил Филипп.
- Да. Мотак собирает сведения. Нас радушно примут во всех греческих городах Малой Азии, однако пути снабжения будут чересчур растянуты. Тридцати тысячам человек понадобится немало провианта.
- Афинский флот будет нас снабжать, - отрезал Филипп. - Что ты слышал о новом Персидском Царе?
- Он - воин и дипломат. Я познакомился с ним много лет назад; это по его милости я утратил свои полномочия и перебрался в Македонию. Он заносчив, но учтив. Он не станет бросаться на нас; сначала будет высылать против нас своих сатрапов и попытается разжечь мятеж у нас за спиной. Он уже завел связи со Спартой и Фивами и направил своих агентов в Афины и Коринф.
Филипп склонился вперед и окатил лицо и бороду ароматной водой. - На этот раз это им ничего не принесет. Нет больше армии, способной помешать нам - даже в Спарте. Ни один город не сможет действовать в одиночку.
- Вторжение в Персию - чрезвычайно смелое предприятие, - произнес Парменион. - Надеюсь, ты не относишься к нему легкомысленно?
- Не бойся этого, Парменион. Я мечтал об этом более двадцати лет, но всегда знал, как это опасно. Почти полвека назад Агесилай Спартанский вторгся в Персию. Что из этого вышло? Он добился военного успеха, но был вынужден вернуться домой, когда Фивы восстали против него. Это типичный для Персии ход. С их неисчерпаемыми запасами золота и нашей алчностью, они веками заставляли нас впиваться друг другу в глотки. Вот почему я ждал так долго, добиваясь, чтобы за нами была безопасная Греция. Теперь у персов здесь нет влияния.
- Какой приказ ты отдашь Александру? - спросил Парменион.
Лицо Филиппа посуровело. - Никакого. Он останется в тылу.
- Править в твое отсутствие?
- Нет. Моим Регентом станет Антипатр.
- Не понимаю, государь. Ведь Александр доказал, что он достоин.
- Меня заботит не его достоинство - а его верность. Он замышляет против меня, Парменион. Близок тот день, когда он попытается свергнуть меня - в ходе заговора, который, без сомнения, возглавляет эта эпирская шлюха - его мать. Они думают, я настолько глуп, или, может, слеп на оба глаза. По счастью, у меня еще есть друзья, которые держат меня в курсе всего, что происходит.
- Я ни разу не замечал признаков заговора, - сказал Парменион.
- Правда? И ты сказал бы мне, если б заметил?
- Неужели ты сомневаешься в этом?
Филипп встал из ванны и захромал по мраморному полу. Двое слуг принесли ему теплые полотенца; обернув одно вокруг пояса, Царь воспользовался вторым, чтобы высушить бороду и волосы. Парменион последовал за ним. - Что с тобой происходит, Филипп? Как можешь ты усомниться в преданности собственного сына? Он дважды спасал тебе жизнь, и я ни разу не слышал, чтобы он хоть слово сказал против тебя. Каких ядовитых речей наговорил тебе Аттал - ибо я чувствую, что в этом замешан он?
- Думаешь, у меня кроме Аттала других осведомителей не найдется? - отозвался Царь. - У меня их много. Александр устраивал пир для друзей в прошлом месяце, и там произнес речь. Знаешь, что он сказал? "Чт
- Это зависит от того, как ты воспринимаешь эти слова. Мне кажется, что он так выражает свою гордость твоими достижениями.
- А что насчет твоего сына, Филоты? Он всегда говорит о твоих - и, по совместительству, моих - ошибках: об осадах Пиринфа и Виз
- Тупые люди первыми используют такие слова. Он не блещет умом, государь, однако Александр всегда осаживает его. А что касается осад, ну что ж, мы вряд ли добились славы на этом поприще. Мы так и не взяли ни одного города. Пожалуй, мы были... не гении.
- Почему ты всегда за Александра? - рыкнул Филипп. - Или я не имею права требовать от тебя верности?
- Ты в полном праве, - ответил Парменион. - И если я увижу малейший знак предательства по отношению к тебе, я доложу об этом. Более того, я убью любого - любого - кто попытается тебя свергнуть.
Филипп сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Затем улыбнулся и расслабился. - Знаю. Но ты слишком доверчив, Спартанец. Ты все еще думаешь о Золотом Ребенке. Что ж, а он теперь - мужчина, со своими амбициями. Однако довольно об этом - что ты думаешь о моей невесте?
- Она весьма красива, государь.
- Да - и покладиста. Знаешь, когда-то я думал, что люблю Олимпиаду, но теперь я убежден, что меня околдовали тогда. Ныне я вижу ее такой, как она есть, - злобная ведьма, со скверным характером и змеиным языком. Но Клеопатра - она для меня всё, о чем можно мечтать. Она подарила мне истинное счастье. И скоро у меня будет еще один сын, рожденный в настоящей любви.
- Да, государь, - сказал Парменион, пытаясь заглушить в своем голосе печаль.
Празднества по случаю царского бракосочетания продлились восемь дней, и никто во всей Пелле не мог припомнить подобного празднования. Каждому двору было преподнесено бесплатное вино, а все мужчины старше пятидесяти получили отчеканенную по особому случаю золотую монету с головой Филиппа и портретом Клеопатры на реверсе. Монета была достоинством в половину годового жалованья младших слуг и земляных работников, и гулянья были громкие, широкие и незабываемые.
Через двенадцать дней были устроены атлетические состязания, своим размахом и охватом затмившие Олимпийские Игры, и город был наводнен гражданами с сопредельных земель и гостями со всей страны, прибывшими на свадьбу. В Играх участвовали чемпионы со всей Греции, и Царь возложил каждому победителю на голову лавровый венец из чистого золота. От Македонии было всего два победителя: Филота стал первым в беге на среднюю дистанцию, а Александр обогнал верхом на Буцефале конников из Фракии, Афин, Спарты, Фессалии и Коринфа.
Десятитысячная толпа подняла громогласный клич, когда Александр пересек финишную черту на спине гигантского черного жеребца, оставив ближайшего соперника корпусов на двадцать позади себя. Принц пустил Буцефала сделать круг почета вокруг стадиона, принимая поздравления, наконец остановился перед царской трибуной, где рука об руку сидели Филипп с Клеопатрой, а по бокам от них - военачальники Парменион, Антипатр, Аттал и Клейтус.
- Прекрасная победа, - произнес Клейтус, приветливо взирая на молодого всадника.
- Верхом на таком коне любой бы победил, - проворчал Филипп, вставая на ноги. Взяв золотой лавровый венец со стола перед ним, он протянул его Пармениону. - Давай, - проговорил он, - вручи победителю его приз.