Дэвид Болл – Империи песка (страница 136)

– Со мной все в порядке, святой отец, – отмахнулся Поль. – Мне нужно побыть одному.

Потрясенный услышанным, он пошел по саду, не замечая красоты пальм. В душе Поля дул холодный ветер, и цветы, которыми они с Меликой так восхищались, перестали для него существовать. Воздух, еще недавно напоенный ароматами, теперь пах Сахарой и тяжелым зловонием его жизни.

Боже, как же он ненавидел туарегов! Как она могла оказаться одной из них?!

Он брел, не разбирая дороги, не слыша птиц и не видя порхающих бабочек. Все внутри стянулось в тугие узлы. В голове звенело. Он не позволит ей помешать исполнению его долга! Он больше не может оставаться с ней, уступать ее желаниям и доверять своим чувствам. Его первейший, главный долг – отомстить за погибших участников экспедиции. Этого требовала честь. А потом… никакого «а потом» не было.

Он не мог заставить себя дождаться ее и проститься. Он знал, что не сможет ей ничего объяснить. Оказавшись у ворот миссии, он, не останавливаясь, пошел дальше.

Глава 30

Така спокойно сидела у него на руке, и это было привычным для нее состоянием. Мусса погладил пушок над клювом птицы, и она, довольная, выгнула шею.

– Така, Така, – нежно произнес Мусса. – Я буду по тебе скучать.

Он развязал узлы коротких кожаных ремешков, стягивавших ее лапы. Ремешки упали. Така сгибала и разгибала когти. Такая свобода была ей непривычна.

Мусса встал и снял кожаный колпак с ее головы. Така завертела головой, высматривая добычу, однако ничего не увидела. Мусса подбросил ее в воздух. Замелькали освещаемые солнцем сильные крылья Таки. Она быстро набирала высоту, ища восходящие потоки, способные часами поддерживать ее в воздухе, когда от нее самой не требовалось никаких усилий. Сокол взглянул вниз, на Муссу и его мехари. Инстинкт подсказывал Таке, что к хозяину она уже не вернется. Така не помнила, когда летала без ремешков на лапах. Она кружила, проверяя воздушные потоки и забираясь все выше.

Мусса с гордостью и грустью следил за ее полетом. Ему будет недоставать общества Таки, лучшей из всех соколов, которых он приручал. Из-за ее удивительных способностей он держал ее при себе дольше обычного. Близилось лето. Таке понадобится срочно искать пару и выводить птенцов. Он знал: она прекрасно справится и с этим. Така во всем будет лучшей. Потом он поймает ее дочку или внучку, и они снова начнут охотиться вместе.

Сокол долго кружил. Его кажущаяся неуверенность отражала настроение самого Муссы. Он был один в своем лагере недалеко от Ин-Салаха. Там он провел уже четыре дня, пытаясь решить, куда отправиться и чем заняться. Его снедало беспокойство и разброд в чувствах.

Ужасы минувших недель выжали из него все силы, породив состояние неопределенности. Возникло ощущение, что ему нечего делать в лагерях ихаггаренов. Конечно, в одном из них остались его мать и Люфти. На нем по-прежнему лежало улаживание дел его вассалов и проверка их дуаров. Что бы ни случилось в Тадженуте и Айн-Эль-Керме, жизнь продолжалась. Эти люди зависели от него. Более того, они нуждались в нем. Но мир туарегов перестал ощущаться родным домом. Да и был ли это его дом? Был ли он там своим? Мусса давно смирился с тем, что отличается от других людей. Означало ли это, что он обречен жить между мирами, на внешней стороне, сознавая свое одиночество?

Часть его личности хотела оставить все это позади и уехать. Он подумывал о путешествии во Францию. Ему было любопытно узнать, как выглядит страна, в которой он родился, и соответствует ли реальность его детским воспоминаниям. Однако Франция ощущалась столь же чужой, как и Сахара, словно он никогда там не жил. Он никого не знал, кроме тети Элизабет и Гаскона, а после случившегося с Полем сомневался, что готов встретиться с ними. И потом, он успел забыть нормы и правила французской жизни. Он бы оказался там чем-то вроде куска рогожи в мире шелков. Париж воспринял бы его как шута. Само по себе это его не волновало, но он и на тамошнюю жизнь будет смотреть с внешней стороны, ощущая свое одиночество.

Другая его часть хотела потребовать от аменокаля справедливости, заставить ответить за ложь и отречься от причастности к зверствам, учиненным Аттиси и Тамритом. Однако личные возражения Муссы значили мало. Его отчаянные протесты оставались без внимания. Он знал, что большинство ихаггаренов будет возмущено ложным обещанием безопасного прохода и отравлением участников французской экспедиции. Все остальное, каким бы чудовищным это ни казалось самому Муссе, было всего лишь войной в пустыне. Соплеменники сочли это правильным. Война есть война. И дело совсем не в том, как к этому отнеслись другие. Все, что случилось, уже случилось.

Он не мог в одиночку кочевать по пустыне. Пожалуй, такой вариант привлекал его больше всего, но в нынешнем одиночестве было нечто, вызывавшее у него тоску.

Нет, вовсе не нечто, а некто.

Даия – вот по кому он тосковал.

Он не видел ее почти три месяца, и сейчас она занимала его мысли куда сильнее, чем прежде. Мусса старался выбросить ее из головы, прилагал к этому все усилия – и не мог. Ему хотелось снова ее увидеть, пока она не вышла замуж. Он сознавал ошибочность своего желания, поскольку такая встреча не лучшим образом подействует на обоих. Разбередит то, что успело остыть и зарубцеваться. И потом, он совершенно не представлял, что́ и как ей скажет. Перебирая все причины, чтобы не видеться с Даией, он одновременно вспоминал слова матери: «Но, едва увидев Анри, я безошибочно знала, что послушаю сердце. Должна ли я тебе говорить, кто оказался прав?»

Мусса сознавал, что его желание лишено логики и противоречит здравому смыслу. Впервые в жизни ему не хотелось быть логичным и здравомыслящим. Его не заботило, чем это закончится. Его сердце нуждалось во встрече с Даией. Прежде сердце никогда не управляло его жизнью. Только разум.

Он смотрел на Таку, превратившуюся в маленькое пятнышко. Наконец сокол принял решение. Он перестал кружить и полетел на юг, в сторону Ахаггара. Мусса провожал Таку взглядом, пока она не исчезла совсем.

Да, он повидается с Даией. Поговорит с ней и наконец-то признается в своих чувствах. А потом отпустит ее, как отпустил Таку. Он хотя бы исполнит задуманное. Решение обожгло его волной наслаждения.

А затем он созовет джемаа. Он был вправе это сделать; никто ему не запретит. И пусть те, кто все это устроил, держат ответ перед ихаггаренской знатью.

Мусса сознавал опасность, подстерегавшую его на обеих дорогах. Возможно, в конце каждой его ждала смерть. Но он не испытывал страха. Муки нерешительности остались позади. Он знал свои дальнейшие действия.

Он заедет в Ин-Салах – пополнить запасы, – а затем отправится на юг. Мусса начал седлать мехари. В первый раз за столько месяцев ему не нужно было готовить место для Таки.

В Ин-Салахе кипела торговля. Из южных земель прибыл огромный караван из тысячи верблюдов, в составе которого рабов было в пять раз больше. Повсюду шло соперничество за доступ к воде и тенистые уголки. Караван тут же облепила любопытная местная детвора, стремясь разведать его секреты. На вертелах уличных очагов жарилось мясо. Торговцы с причмокиванием пили чай, спорили из-за товаров и рассказывали диковинные истории. Мусса шел по шумному базару, покупая финики, муку и чай. Иногда он останавливался, чтобы поздороваться со знакомыми торговцами.

На том же базаре находились Махди и Тамрит, ведя оживленный разговор. В какой-то момент Махди поднял голову, увидел идущего Муссу, и его кровь похолодела от ненависти. Убить двоюродного брата здесь, прямо на базаре, он не мог, однако решил поиздеваться и окликнул. Мусса остановился, повернулся, но не поздоровался. Тамрит наградил его угрюмым взглядом.

– Брат, я слышал, Аттиси попался француз, который вел небольшой караван с припасами для псов шейха Флаттерса, – со смехом произнес Махди. – Чтобы его не опознали, этот француз нарядился в нашу одежду, но Аттиси не одурачишь.

– Уверен, что рассказ об этом тебя очень позабавил, – ответил Мусса. – И вероломство, которое затем случилось, тоже.

– Я радуюсь каждому проявлению гнева Аллаха, обрушившегося на неверных, если ты это имел в виду.

– Неужели Аллах поощряет отравление пищи?

– Лезвие Его мести длинное и многогранное.

– Как и твой язык. А чем провинились шамба и алжирцы? Они тоже должны были страдать от длинного лезвия мести Аллаха? Разве они не такие же правоверные, как ты?

– Кто водится с шакалами, скорее всего, и сдохнет, как шакал, – пожал плечами Махди. – Так нередко и бывает. Вижу, Аттиси не ошибся. В твоей груди по-прежнему бьется сердце изнеженного француза.

Мусса не поддался на оскорбление:

– У меня нет интереса обсуждать это сейчас. Я поставлю этот вопрос на джемаа перед аменокалем и всеми ихаггаренами. Тебе, твоему истребителю шакалов Тамриту и Аттиси придется держать ответ. И не ждите почестей за содеянное. – Мусса повернулся, собравшись уйти.

Махди осторожно поймал его за плечо.

– Есть еще кое-что, – понизил голос Махди. – Пусть мы по-разному смотрим на неверных, мы остаемся двоюродными братьями. И есть новость, о которой ты должен знать. – (Мусса ждал.) – Конечно, новость очень скандального свойства. Но я знаю, что могу рассчитывать на твою порядочность, поскольку дело касается ее чести. – Махди намеренно сделал паузу. – Даия беременна.