Дэвид Бейлс – Творить нельзя бояться. Как перестать сомневаться и найти свой творческий путь (страница 13)

Но, независимо от критерия оценки, все конкуренты имеют одну общую характеристику: они знают, где их место в стае. Любители посоревноваться постоянно проверяют свой рейтинг. Конкуренты-маньяки просто приравнивают шкалу оценки к себе – это рискованный гамбит, однако действенный (иногда), так как дает источник энергии, заставляющий их работать над своими произведениями еще усерднее и почти всегда превращающий их в хороших карьеристов. Когда чувство собственного достоинства напрямую зависит от рейтинга, установленного внешним миром, невероятно высока мотивация создавать работы, которые получают высокую оценку. НЕ ЗНАЯ, КАК СКАЗАТЬ СЕБЕ, ЧТО ВАША РАБОТА В ПОРЯДКЕ, ВЫ МОЖЕТЕ ДОБРАТЬСЯ ДО САМОЙ ВЕРШИНЫ В ПОПЫТКЕ УБЕДИТЬ ОСТАЛЬНОЙ МИР ЭТО ПОДТВЕРДИТЬ.

В ПРОДУКТИВНЫЙ ПЕРИОД ВЫ МОЖЕТЕ СОЗДАТЬ ОБШИРНЫЙ КОРПУС РАБОТ, В КОТОРОМ У ВСЕХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ (ДАЖЕ У ПЛОХИХ ЭСКИЗОВ, КОТОРЫЕ НИКОГДА НЕ УВИДЯТ СВЕТ) ЕСТЬ ШАНС СЫГРАТЬ СВОЮ РОЛЬ. ВО ВРЕМЕНА ПРОЦВЕТАНИЯ ВЫ ЕДВА ЛИ ЗАДУМЫВАЕТЕСЬ НАД ТЕМ, ГДЕ РАЗНИЦА МЕЖДУ ВНУТРЕННИМ ДРАЙВОМ, ЧУВСТВОМ РЕМЕСЛА, ДАВЛЕНИЕМ ДЕДЛАЙНА ИЛИ ОЧАРОВАНИЕМ НОВОЙ ИДЕИ, – ВСЕ ОНИ ДАЮТ ЭНЕРГИЮ ДЛЯ СОЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ.

Теоретически это вполне обоснованный подход – сложность лишь в том, чтобы найти верный критерий для оценки своих достижений. Что делает конкуренцию в искусстве скользкой проблемой, так это отсутствие консенсуса по поводу того, какая ваша работа – лучшая. Более того, в каждом новом произведении важно не то, лучше оно или хуже ваших предыдущих работ, а то, насколько эти работы похожи. Смысл сравнения двух фуг Баха не в том, чтобы определить лучшую, а в том, чтобы понять, как они построены.

Когда дела идут хорошо, то каждое ваше произведение живет своей жизнью, независимо от того, какое из них нравится вам больше. В конце концов, они все ваши дети. Можно даже утверждать, что у вас есть обязательство исследовать возможные варианты, учитывая, что в искусстве на один вопрос может быть много правильных ответов. В продуктивный период вы можете создать обширный корпус работ, в котором у всех произведений (даже у плохих эскизов, которые никогда не увидят свет) есть шанс сыграть свою роль. Во времена процветания вы едва ли задумываетесь над тем, где разница между внутренним драйвом, чувством ремесла, давлением дедлайна или очарованием новой идеи, – все они дают энергию для создания произведений.

Навигация по системе

Оказывается, художники довольно хитры и искусны в умении заставить систему платить за то, чтобы они занимались тем, чем и так хотят заниматься. Микеланджело расписывал потолок Сикстинской капеллы по заказу Церкви; Энсел Адамс снимал «Восход луны» в Эрнандесе по заданию Министерства внутренних дел. Мебель Имза и модные развороты Аведона доказывают, что искусство может торжествовать даже в крайностях коммерции и банальности. Обескураживает железный аргумент в пользу утверждения, что у многих произведений искусства – особенно таких масштабных, как Парфенон или какой-нибудь военный мемориал, – уже был покупатель еще до начала их создания.

ЗАДАЧА В ТОМ, ЧТОБЫ ТАКАЯ КОМАНДНАЯ РАБОТА НЕ ПОВЛИЯЛА НА СЛЕДУЮЩИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ, ПОСКОЛЬКУ ИСКУССТВО, СОЗДАЮЩЕЕСЯ НА ЗАКАЗ, ИМЕЕТ ТЕНДЕНЦИЮ МЕДЛЕННО И НЕЗАМЕТНО СКАТЫВАТЬСЯ ДО УРОВНЯ КОММЕРЦИИ. Это ощущается особенно неприятно в тех видах искусства, которые имеют широкое (и более высокооплачиваемое) коммерческое применение. В таких обстоятельствах перед художником стоит непростая задача убедить патрона, что единственный верный способ создать это произведение известен лишь творцу.

Для некоторых художников это компромисс (или, возможно, ничья). На Рождество балетные труппы (даже крупные) ставят непомерное количество спектаклей «Щелкунчика», потому что это единственный балет, генерирующий достаточно продаж для того, чтобы они могли продержаться до конца сезона. Мастера печати, не меняя содержания своей работы, тоже довольно скоро начинают понимать, какие изображения оправдают затраты на крупный тираж.

Однако для многих других художников столкновение с системой искусства оборачивается катастрофой. Иногда дело в свободном способе мышления, приводящем к созданию произведений искусства, но не столь изящным помощником в аккуратном ведении записей. Однако чаще всего те же творцы, что старательно следуют дисциплине, которую навязали себе сами, – например, пишут только пятистопным ямбом или сочиняют исключительно сольные фортепианные партии – оказываются на редкость плохо приспособлены к ограничениям, созданным другими людьми. Как-то раз друзья Эдварда Уэстона с благими намерениями убедили кофейную компанию предложить художнику заказ на создание натюрмортов, которые компания могла бы использовать для рекламы в журналах. Почти единственным требованием было то, чтобы где-то в натюрморте присутствовал продукт компании. Однако Уэстон, со своей легендарной способностью делать из обычных небольших объектов целые произведения искусства, чуть не лин под давлением необходимости поместить среди этих предметов банку кофе.

ИНОГДА ДЕЛО В СВОБОДНОМ СПОСОБЕ МЫШЛЕНИЯ, ПРИВОДЯЩЕМ К СОЗДАНИЮ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ИСКУССТВА, НО НЕ СТОЛЬ ИЗЯЩНЫМ ПОМОЩНИКОМ В АККУРАТНОМ ВЕДЕНИИ ЗАПИСЕЙ. ОДНАКО ЧАЩЕ ВСЕГО ТЕ ЖЕ ТВОРЦЫ, ЧТО СТАРАТЕЛЬНО СЛЕДУЮТ ДИСЦИПЛИНЕ, КОТОРУЮ НАВЯЗАЛИ СЕБЕ САМИ, – НАПРИМЕР, ПИШУТ ТОЛЬКО ПЯТИСТОПНЫМ ЯМБОМ ИЛИ СОЧИНЯЮТ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО СОЛЬНЫЕ ФОРТЕПИАННЫЕ ПАРТИИ – ОКАЗЫВАЮТСЯ НА РЕДКОСТЬ ПЛОХО ПРИСПОСОБЛЕНЫ К ОГРАНИЧЕНИЯМ, СОЗДАННЫМ ДРУГИМИ ЛЮДЬМИ.

В идеале (по крайней мере, с точки зрения художника) система сама должна заниматься всеми теми деталями, которые не являются центральными в процессе создания произведений искусства. И это довольно трезвое отношение к делу, поскольку некоторые формы искусства (как, например, кино и литература) никогда бы не совершили скачок от идеи к реальности без значительных инвестиций извне. Писатели регулярно рассылают свои рукописи по почте, а издателю оставляют всю остальную работу – корректуру, дизайн, печать, распространение и продвижение. Некоторые художники даже делают интерфейс заметной частью своей работы. Различные «упаковки» Христо – это форма перформанса, непосредственно воспринимаемая относительно немногими людьми, зато отчет о перформансе становится самостоятельным произведением искусства и выставляется в музеях вместе с рабочими чертежами, перепиской с местными властями, логистическими планами, картами и т. д. Если все эти доказательства влияния системы на искусство по-прежнему вас не впечатляют, примите следующий отрезвляющий факт: когда вы умрете, все ваши произведения останутся в распоряжении этой системы.

ЕСЛИ ХУДОЖНИК ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ВЫМИРАЮЩИЙ ВИД В УСЛОВИЯХ СОВРЕМЕННОЙ ЭКОНОМИКИ И МАРКЕТИНГА, МЫ ОКАЗЫВАЕМСЯ В НЕДОУМЕНИИ: ПОЧЕМУ ТОГДА МИФ О ХУДОЖНИКЕ-ОДИНОЧКЕ, СЛЕДУЮЩЕМ ЗА СВОИМ СЕРДЦЕМ, ТАК ПРЕДСКАЗУЕМО ВОЗНИКАЕТ У КАЖДОГО НОВОГО ПОКОЛЕНИЯ?

В НАШЕ ВРЕМЯ КУЛЬТУРНАЯ НИША ДЛЯ ИСКУССТВА ОСТАЕТСЯ НЕЗАПОЛНЕННОЙ, А САМОВЫРАЖЕНИЕ СТАЛО САМОЦЕЛЬЮ. ВОЗМОЖНО, ЭТО НЕ САМАЯ НОРМАЛЬНАЯ СИТУАЦИЯ, НО НИКТО И НЕ ГОВОРИЛ, ЧТО МЫ ЖИВЕМ В НОРМАЛЬНОЕ ВРЕМЯ.

Один из возможных ответов может прийти, если мы взглянем, почему искусство и в прошлом стоило того, чтобы им заниматься. Работа, основанная на взаимодействии художника и его работы, художника и материалов или художника и темы, кажется правдивой. Такая работа, независимо от того, соответствует ли она тогдашним современным взглядам, похоже, не теряет своего смысла с течением времени.

Второй ответ, чуть более осторожный, касается глубинных источников искусства: утилитарности и ритуала. Когда-то давно именно эти основные потребности обеспечивали искусству культурную нишу, а самовыражение (пусть даже оно не признавалось) позволяло посвятить личный опыт и мастерство автора этим, более важным, целям. Ритуал, принявший форму нарисованного на стене пещеры бизона и переживший расцвет во времена великих религий, уступил мирским прихотям и декоративности. А утилитарность, во имя которой древний художник придавал форму каждому предмету, от обсидиановых наконечников стрел до обожженной глиняной посуды, уступила место сложности и массовому производству. В наше время культурная ниша для искусства остается незаполненной, а самовыражение стало самоцелью. Возможно, это не самая нормальная ситуация, но никто и не говорил, что мы живем в нормальное время.

VII. Академический мир

Как-то раз, когда моей дочери было около семи лет, она спросила, чем я занимаюсь на работе. Я ответил ей, что работаю в колледже и занимаюсь тем, что учу людей рисовать.

Она недоверчиво посмотрела на меня и спросила: «Они что, забыли, как это делается?».

Авторы хотели бы начать эту дискуссию с радикального мнения, а именно утверждения о том, что университетские программы для художников действительно приносят какую-то пользу. По общему признанию, это не такая уж великая цель. И даже не та цель, о которой они заявляют. Но всё же какая-то цель. Возможно, это не совсем громкое одобрение, но напомним, что мы говорим об области, в которой самые выдающиеся выпускники описывают себя как выживших после испытаний, несмотря на формальное образование.

И правда, одна мысль об образовании в области искусства – неважно, студентом вы собираетесь стать или преподавателем – звучит столь же привлекательно, как предложение постоять под дождем из дохлых кошек. ПРИ ВЗГЛЯДЕ СО СТОРОНЫ БОЛЬШИНСТВО ШКОЛ СОЗДАЮТ ВПЕЧАТЛЕНИЕ, ЧТО ОНИ НЕ ТОЛЬКО РАЗРУШАЮТ ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ, НО И НЕ ИМЕЮТ НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ К РАЗВИТИЮ НА ВСЕЙ ПРОТЯЖЕННОСТИ ИСТОРИИ. Ужасных случаев предостаточно. У нас всех вызывает некоторый эмоциональный отклик рассказ о каком-нибудь учителе в третьем классе, который сказал нескольким детям, что они поют настолько плохо, что лучше им просто молча открывать рот на рождественском концерте. Или о каком-нибудь преподавателе истории искусств, который махнул рукой на рок-н-ролл или кинематограф, произнеся лишь: «Это не искусство».